Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

За ним – Элдрик, держась за рёбра, истекая кровью, но на ногах.

Они увидели нас – меня в руках Оберона, с клинком в груди, безголовое тело Морриган, растворяющееся чёрным дымом.

Алистор побежал к нам, хромая, спотыкаясь, почти падая, но не останавливаясь:

– Кейт! Боги, нет… Кейт!

Но я уже плохо слышала.

Мир темнел, звуки отдалились, словно меня погружали под воду – холодную, безмолвную, беспощадную. Холод разлился по венам, заполняя каждую клетку тела, вытесняя тепло, жизнь, надежду.

Последнее, что я почувствовала, – руки Оберона вокруг меня и его голос, отчаянный и ломкий, кричащий моё имя так, словно оно могло вернуть меня из тьмы:

– Не уходи. Пожалуйста, не уходи…

Сознание плыло, расплывалось по краям, словно чернила в воде, но я не позволяла ему уйти совсем. Цеплялась за каждый звук, за каждое прикосновение, за тепло рук Оберона, которые обнимали меня так, словно я была последним якорем, удерживающим его в этом мире.

Боль пульсировала в груди – уже не острая, не режущая, а тупая, глубокая, растекающаяся по телу медленной волной холода и онемения. Кровь всё ещё текла из раны, пропитывая ткань, его тунику, капая на холодный мрамор под нами тихим, мерным ритмом, как обратный отсчёт до конца.

Связь между нами дрожала – слабо, прерывисто, как пламя свечи на ветру, готовое погаснуть в любой момент.

Я чувствовала его страх через эту нить, которая связывала нас. Его боль, острее любого клинка. Его отчаяние, которое было сильнее любой физической раны и грозило разорвать его изнутри.

Алистор упал на колени рядом с нами, и белый свет вокруг него затрещал, потускнел, но всё ещё пульсировал слабым сиянием, отбрасывая тени на его изрезанное лицо. Кровь текла из трещины на скуле, губы посинели от боли и истощения, но серебряные глаза – полные живого огня – смотрели на меня с такой решимостью, что я почти поверила: всё будет хорошо.

Почти.

– Отойди, – сказал он коротко, протягивая руки ко мне, и голос звучал твёрдо, без колебаний. – Я знаю, что делать.

Оберон отшатнулся, прижимая меня к груди ещё сильнее, и рычание, которое вырвалось из его горла, было диким, защитным, полным животной ярости:

– Нет. Не трогай её. Ты не приблизишься к ней.

Он боялся потерять меня. Боялся, что если отпустит хоть на секунду, хоть на мгновение то я исчезну, растаю, умру у него на руках.

Алистор не отступил. Он посмотрел Оберону прямо в глаза, и в его взгляде было что-то древнее, неумолимое, непоколебимое:

– Я её брат. Я не причиню ей боль.

Оберон замер. Руки дрогнули вокруг меня, пальцы разжались на секунду, потом сжались снова – сильнее, отчаяннее, до боли. Лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно, глаза расширились от шока:

– Что… что ты сказал?

Алистор усмехнулся – грустно, устало, но без капли лжи в глазах, которые смотрели на меня так нежно, так по-братски, что что-то внутри меня дрогнуло:

– Брат. Я её брат, Оберон. – Он потянулся снова – медленно, осторожно, давая Оберону время осознать, принять, отпустить. – И если ты хочешь, чтобы она осталась жива, то отпусти её. Сейчас.

Я смотрела на Алистора сквозь пелену боли и тьмы, и мир качнулся, перевернулся, рассыпался на осколки.

Брат.

Серебряные глаза. Рыжие волосы с огненным отливом, такие же, как мои. Упрямая линия подбородка. Форма скул. Изгиб губ. Магия, которая пульсировала вокруг него – не летняя, не зимняя, а светлая, тёплая, знакомая.

Как я не видела этого раньше?

Как я могла не узнать его в нашу первую встречу?

Оберон смотрел на него потрясённо, растеряно, не веря, но видя правду в каждом слове, в каждой черте лица, которая была зеркалом моей.

Одной секунды колебания хватило.

Алистор шагнул вперёд и забрал меня из рук Оберона – осторожно, нежно, словно я была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения. Он поднял меня на руки, прижал к груди, и белый свет вспыхнул вокруг нас тёплым куполом, защищающим, живым.

Его руки держали меня крепко, но без боли, и мир сузился до этого прикосновения – до тепла его кожи, до силы в его объятиях, до отчаяния в том, как он прижимал меня к себе, словно не отпустит, даже если мир рухнет вокруг.

Брат.

У меня был брат.

И он пришёл спасти меня.

Оберон попытался встать, пошатнулся, схватился за колонну одной рукой, хрипло дыша, оставляя кровавый отпечаток на мраморе:

– Что ты… куда ты её…

Алистор обернулся к нему всего на секунду. Лицо серьёзное, решительное, но в глазах была благодарность – тихая, глубокая, за то, что Оберон любил меня так сильно, что готов был отдать всё:

– Держись за меня. Если хочешь остаться с ней – держись сейчас.

Оберон не раздумывал ни секунды. Схватился за плечо Алистора, вцепился так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Алистор кивнул – коротко, понимающе.

– Элдрик! – крикнул он через плечо. – Ты с нами?

– Нет, я помогу раненым. Идите и спасите жизнь этой девчонке. Она мне нравится.

Свет вспыхнул ослепительно ярко – белый, чистый, обжигающий, как рассвет после бесконечной ночи.

***

Когда свет погас, воздух изменился.

Запах. Первое, что я почувствовала, пробиваясь сквозь пелену боли и тьмы.

Не больница с её антисептиком и страхом. Не Летний Двор с его жарким солнцем и приторной сладостью цветущих садов.

Дождь. Мокрая земля, пропитанная влагой и жизнью. Опавшая листва, гниющая под ногами. Спелые яблоки, упавшие с веток и истекающие соком. Дым костров, тлеющих где-то вдали, смешанный с запахом корицы и мёда.

Осень.

Запах дома, что я не помнила, но узнала сразу. Костями, кровью, каждой клеткой тела, что откликнулась на этот аромат как на зов.

Я открыла глаза – с трудом, сквозь пелену боли, что всё ещё пульсировала в груди.

Тронный зал.

Не такой, как в Летнем Дворе – не золотой, не залитый солнцем, не величественный в своей холодной красоте.

Живой.

Стены из тёмного дерева, покрытого резьбой, листья, ветви, плоды, переплетающиеся в бесконечном танце времён года. Колонны росли прямо из пола, не построенные, а выращенные – живые, с корой и зелёными листьями на вершинах, тянущимися к потолку, скрытому в золотом полумраке. Факелы горели тёплым янтарным светом, отбрасывая танцующие тени на стены, где резные