Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

С ван Юном у неё никогда не было близости. Формально — да, он её брат. Но на деле их связывали лишь общий отец и редкие, дежурные поклоны на расстоянии. Разные матери, разные покои, разные судьбы. Она росла на боевых площадках, закалённая, целеустремлённая, не ведающая слабости. Он — в тени, в молчаливом углу Дворца, где о нём вспоминали только для того, чтобы сделать выговор. И если она всегда знала, чего хочет, он жил с чувством, будто сам факт её существования перечёркивает всё его право быть.

Она не помнила, чтобы когда-либо смотрела на него иначе, чем на кого-то стороннего — тихого, незаметного, с потупленным взглядом. Её не интересовало, что он думает, чем дышит, как растёт. Но всё изменилось накануне турнира Собрания Цинъюнь. Он явился к ней сам — прямо, резко, словно подогреваемый чем-то, что долго копилось и вот теперь прорвалось наружу.

Он стоял перед ней с упрямо сжатыми кулаками и мрачным лицом, на котором не осталось ни юношеской мягкости, ни придворной учтивости. Его голос дрожал не от страха, а от ярости. «Ты — мой кошмар», — сказал он тогда. — «Ты — причина, по которой меня презирают. Из-за тебя я всё детство слышал: почему ты не как он? Ты забрал у меня взгляд отца, похвалу наставников, даже право быть собой. Потому что рядом с тобой я всегда — недостаточный». Он говорил всё громче, всё отчаяннее, и в его глазах не было ни упрёка, ни жалобы — только чистая, сырая ненависть. Не показная, не театральная — та, что прорастает в человеке годами и однажды становится частью его плоти.

Мин И тогда не ответила. Не потому что не знала, что сказать — потому что не считала нужным что-то говорить. Она просто молча развернулась и ушла, как привыкла поступать со всем, что мешало её пути. Она никогда не воспринимала ван Юна всерьёз, и уж точно не думала, что однажды он окажется перед ней — не во дворце, а здесь, в боевой зоне, под чёрным небом Фэйхуачэна, со старыми воинами Чаояна, теми самыми, что сражались под знамёнами её прежнего имени. Люди, что знали её слишком хорошо: походку, жесты, тембр голоса. Даже ветер, который играет в её волосах — они бы узнали его.

Маска, чужое имя, новая одежда — всё это было бесполезно. Её нельзя было спрятать. Её можно было только выдать. И она знала: когда столкновение произойдёт — они узнают её. Узнают, несмотря ни на что.

В то время Мин И искренне не понимала, за что он её ненавидит. Она просто жила свою жизнь, следовала заданному пути, не делала зла — неужели и этого уже достаточно, чтобы заслужить чью-то ярость? Только позже, когда яд разъел её тело, а в глазах матери вспыхнула та особая смесь отвращения и презрения, с которой смотрят на сломанную вещь, она наконец поняла. Именно так, наверное, годами смотрели и на ван Юна.

Он ведь тоже был сыном да сы, таким же по праву рождения. Но слишком обыкновенным, слишком неприметным — и на его фоне блеск Мин Сянь становился почти оскорбительным. Он был бы «достаточным», если бы её не было рядом. Поэтому все копившиеся в нём обиды и унижения со временем слились в одну, чётко очерченную форму: ненависть к тому, кто сияет.

И вот теперь они снова оказались на одной арене. Но этот ван Юн был уже не испуганным мальчишкой, а тем, кто возглавляет команду Чаояна — города, что славится своей прямолинейной честью, но почему-то принял участие в грязной, тайной засаде. Мин И не сомневалась, цель была не Цзи Боцзай. Цель была — она.

Она не хотела воевать. Не с ними, не сейчас, не здесь. Всё, чего ей хотелось — это спокойно провести время в Фэйхуачэне, поесть вкусного, припрятать пару сотен тысяч серебряных, а потом уехать в другой город, купить уютный дом и наконец начать жить для себя. Без интриг, без теней прошлого, без крови на ладонях.

Но теперь это было невозможно. Ван Юн её не простил. И в этот раз он не остановится.

В вихре тревожных мыслей, в глухом нарастающем гуле крови у висков — она почти не услышала, как воздух тонко свистнул. Стрела прошла в опасной близости, скользнув по щеке ледяным лезвием, оставив за собой едва уловимую боль. Мин И едва успела повернуть голову, но тот, кто стрелял, слишком хорошо её знал. Вторая стрела была не просто выстрелом — это был приговор. Она ударила точно в плечо, впиваясь в кость с хрустом, раскрыв на её небесно-синем платье тёмный, багровый цветок.

Цзи Боцзай в этот момент был увлечён боем — но что-то в воздухе дрогнуло, он резко обернулся и увидел, как её тело качнулось. Его взгляд сразу стал стальным. Он опустил вокруг неё свой чёрный щит, как защитный купол, а сам — не колеблясь ни мгновения — сорвался с места, летя в сторону, откуда пришёл выстрел.

Мин И сквозь боль приподнялась, в глазах всё плыло. Но голос её прозвучал чётко:

— Осторожно. Трое дальнобойных — на кронах между грушей и большой цветущей, двое ближнего боя — в засаде за камнем, что к северо-западу от дерева.

Она знала. Она всегда знала. Привычка замечать всё, что другие упускают. Даже сквозь огонь в плече, даже сквозь покалывающий жар под кожей.

Цзи Боцзай кивнул — и пошёл, как всегда, точно, почти бесстрастно. Десять ударов — и всё кончено. Противники пали на землю, тяжело дыша, истекая потом и страхом. Они всё ещё пытались удерживать некое подобие строя, прикрывая фигуру юноши, стоящего в центре.

Ван Юн. Лицо спокойно, но пальцы сжаты до побелевших костяшек.

Кто-то из его бойцов выдохнул сквозь зубы:

— Мин Сянь… ты и правда предала Чаоян.

В этом голосе было всё: и предательство, и боль, и злость, и та самая обида, копившаяся годами. Как будто вся их кровь, всё прошлое, все битвы — были перечёркнуты её выбором. Но Мин И, глядя на них с холодной, почти печальной