Любовь на всю жизнь - Джейн Фэйзер

Оливия разорвала липкие черные путы ненавистных воспоминаний и рванулась к яркому, несущему освобождение солнечному свету реальности. Она открыла глаза. Сердце ее учащенно билось, дыхание стало тяжелым и прерывистым, как будто она все еще бежала, спасая свою жизнь.

Задрожав, она села и обхватила колени руками. Кроме нее, в каюте никого не было, хотя подушка все еще хранила отпечаток головы Энтони. Сквозь раскрытое окно проникали лучи солнца, и вскоре паника ее улеглась, сердце забилось ровнее, дыхание успокоилось. Но ей не удавалось стряхнуть с себя ужас и страх, вызванные отнюдь не ночным кошмаром, а возрождением давно похороненных воспоминаний.

На мраморной крышке комода с зеркалом стоял таз, а в нем кувшин с водой. Оливия отбросила простыню и встала. Все ее тело — с головы до пят — болело так, будто она только что проиграла состязания по борьбе. Вода в кувшине оказалась горячей. В мыльнице лежало вербеновое мыло, а рядом — чистые полотенца.

Налив в таз воду, Оливия стала мыться. Намыливая бедра, она вздрогнула, внезапно осознав, что именно открыло дорогу этим жутким воспоминаниям. Ночь любви с Энтони принесла ей ту же тянущую боль, что мучила ее после того, как ее сводный брат, насвистывая и оставляя дрожащую от ужаса девочку сидеть на подоконнике, уходил прочь.

Так было каждый день в течение того жуткого года, когда Брайан Морс жил в замке Гренвилл. Каждый раз, мучая ребенка своими грубыми руками, он тихо, но с явной угрозой шептал, что убьет ее, если она посмеет хоть кому-нибудь об этом рассказать. И спустя какое-то время оставлял, как брошенную куклу, на подоконнике.

Сколько ей было лет? Наверное, восемь или девять. И она была настолько уверена, что он приведет свою угрозу в исполнение, что просто не позволяла себе вспоминать то страшное время.

Оливии стало плохо. Какой знакомый приступ тошноты! Она прислонилась к комоду, ожидая, пока все пройдет. Собственная нагота теперь беспокоила ее сильнее, чем когда-либо прежде, и она лихорадочно распахнула дверцу шкафа и достала оттуда импровизированное платье.

Только надев его, она снова почувствовала себя в безопасности. Подойдя к окну, девушка взглянула на море. Надо же — впереди земля. Горбатый силуэт острова Уайт. Они рядом с домом. Энтони говорил, что, если ветер не переменится, к полудню они увидят остров.

Оливия отвернулась от окна и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно, хотя солнце согревало дубовый пол у нее под ногами. Радость, похоже, покинула ее душу. Она чувствовала себя опозоренной, оскверненной, какой-то нечистой. Это было старое и знакомое ощущение, как и те отвратительные воспоминания, от которых уже не избавиться.

Ее взгляд упал на шахматную доску. В попытке отвлечься от сонма охвативших ее чувств Оливия задумалась над задачей, которую не могла решить минувшим вечером. И вновь, как часто бывало прежде, умственная гимнастика успокоила и отвлекли ее

— Уже решила?

При звуках беззаботного голоса Энтони Оливия обернулась. Сердце ее вновь учащенно забилось, и она не сознавала, что смотрит на него как на внезапно возникшее перед ней чудовище; лицо ее смертельно побледнело, а глаза стали огромными черными дырами.

— В чем дело? — Он двинулся вперед, и улыбка слетела с его губ, а голос утратил былую смешливость. — Что-то случилось?

— Нет, — ответила Оливия и покачала головой. Ее руки сами собой поднялись, как будто она хотела оттолкнуть его, и ей пришлось заставить их опуститься. — Задача, — нерешительно сказала она. — Я п-просто задумалась.

Она вновь повернулась к шахматной доске, но по спине ее пробежал холодок, когда Энтони подошел к ней сзади.

Он склонился и поцеловал ее в шею, и она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

— Что случилось, Оливия? — Он положил руки ей на плечи, и она, напрягшись от внезапного отвращения, заставила себя смотреть на доску.

Может быть, если она не будет шевелиться и говорить, он уйдет?

Энтони озадаченно смотрел на ее склоненную голову. Что же произошло? Проснувшись, он увидел, что обнимает свернувшуюся рядом с ним Оливию. Его наполнило восхитительное ощущение полноты жизни, и он мысленно поплыл по волнам памяти о чудесах минувшей ночи. Она крепко спала, когда он с неохотой покинул ее… всего три часа назад…

Что же все-таки произошло? Он чувствовал ее отвращение, чувствовал напряжение в попытке оттолкнуть его от себя.

— Белую ладью на с3. Черную пешку на b3, — глухо произнесла она, не двигая фигур.

— Да, — подтвердил он, снимая руки с ее плеч. — Совершенно верно.

Она вздохнула с явным облегчением, но взгляда от доски не подняла.

— Когда мы будем дома?

— С наступлением темноты мы доберемся до нашей якорной стоянки, — ответил он, вновь поднимая руки, чтобы обнять ее. Но тотчас одернул себя. — Почему ты не говоришь мне, что случилось?

— Ничего, — сказала Оливия, бесцельно передвигая шахматные фигуры и все еще не находя сил взглянуть на него. — Как ты думаешь, к этому времени моя одежда будет готова?

— Адам уже сделал последние стежки. Ты проспала завтрак, но я пришел сообщить, что мы перекусим в полдень. На верхней палубе накрыт стол.

Его ласковые слова напомнили ей о захвате «Донны Елены»… о ее радостном возбуждении… о том, к чему это привело… и о том, как она голодна. Но Оливия не могла ответить Энтони такой же нежностью.

— Спасибо, — только и сказала она.

Энтони выждал несколько секунд, а затем спросил:

— Значит, ты придешь?

— Да… да, через минутку…

Она опять умолкла в нерешительности, и в каюте воцарилось тягостное молчание. Нахмурившись, хозяин судна направился на палубу. Неужели он ее обидел? Но это же смешно!

Их тела и души звучали в унисон, дополняя друг друга. Он чувствовал это и понимал, что она испытывает то же самое, причем чувствовал с того момента, когда она переступила порог его дома. А теперь эта связь как будто внезапно оборвались.

Неужели она сожалеет о ночи любви? Сожалеет, что больше не девушка? Боится последствий того, что произошло, и обвиняет в этом его? Что ж, пожалуй, несмотря на его клятву, реакция Оливии может быть непредсказуемой.

Энтони взобрался на верхнюю палубу и встал позади Джетро, взглянув сначала на паруса, а затем на остров. Теперь уже четко различались его зеленые долины и белесые утесы. Он отдал распоряжение, и матросы полезли по вантам, отвязывая большой белый марсель и сворачивая его на реях.

Оливия с нижней палубы внимательно наблюдала за их действиями. Все происходило четко и слаженно, каждое движение, отточено! Это напоминало ей поиск решения шахматной задачи или вывод нужной математической формулы.

Когда она поднялась по трапу, Энтони поспешил ей навстречу. Лицо его было мрачным, огоньки в глаза погасли.

Оливия села за стол. Тут были кастрюлька с вареными яйцами, пшеничный хлеб и горшочек масла, кувшинчик с медом, розовая ветчина а кувшин эля. Несмотря на душевные муки, она была голодна.