Отдай мне мужа! - Светлана Демидова

Я обхватил Еву за талию и почти приподнял, чтобы быстрее перейти дорогу. Я держал ее, как ребенка. Она пыталась вырваться, норовя пнуть меня, но ноги не слушались ее. Так мы добрались до подъезда. Навстречу нам из дверей вышла молодая пара: она – в вечернем платье, он – в смокинге. Они ошеломленно уставились на нас, но дверь придержали. Когда я затаскивал Еву в подъезд, молодой человек пошутил:

– Рановато начали праздновать!

Мне удалось завести мою подопечную в лифт, который, к счастью, оказался свободен. В лифте она сразу рухнула на диванчик. Пока я разбирался с кнопками, Ева сняла одну туфлю и вяло ткнула в меня мыском.

– Я сломала каблук, – прохныкала она.

Я не ответил.

– Да скажите же хоть что-нибудь! – настаивала Ева. – Посмотрите! Мой каблук… Я потеряла его…

Она разразилась бурными рыданиями, словно потеря этого чертова каблука была для нее катастрофой. Невозможно описать, как я был раздосадован тем, что она пьяна. Я спрашивал и спрашивал себя, как же мне объявить этой почти невменяемой женщине, что тело ее мужа лежит в морге при больнице на другом конце города.

Наклонившись, Ева безуспешно пыталась надеть свою туфлю. Когда лифт остановился, она, подавшись вперед, упала к моим ногам. Это могло бы показаться отвратительным или смешным, если бы в опьянении Евы не было чего-то бесконечно трогательного.

– Вот мы и приехали! – преувеличенно бодро прокомментировал я. Полагаю, бодрый тон нужен был мне самому: Ева слабо реагировала на слова, тем более, на интонации.

Я помог ей подняться, и она доковыляла до своей двери. Слабая надежда на то, что домработница могла вернуться и сейчас займется своей хозяйкой, все-таки придала мне сил, и я нажал на кнопку звонка с непроизвольным вздохом облегчения. Я почему-то себя уверил, что дверь тотчас откроется, но тишина, последовавшая за звонком, вконец обессилила меня, будто проткнули иглой воздушный шарик. Я снова позвонил, уже более настойчиво. Никто не отвечал. Ни единого звука не доносилось из квартиры. Я отчаянно старался удержать Еву в вертикальном положении, но она обвисала в моих руках, как кукла.

– Послушайте! – Я, как мне показалось, чувствительно ее встряхнул. – Куда могла уйти ваша домработница? Ей можно позвонить?

Она не ответила. Я вновь нажал на кнопку звонка, зная уже, что это бесполезно. Просто нужно было чем-то занять себя, пока я думал. Что делать с этой пьяной женщиной? Кому передать ее? В очередной раз я проклинал себя за то, что не завершил для себя эту проклятую историю – например, когда мы столкнулись перед лифтом с той красивой брюнеткой в темной шубке. И почему я не рассказал ей все! Уж она-то точно имела непосредственное отношение к чете Панкиных.

Я опять подумал о своих. Наверняка из-за того, что меня нет, у них у всех испортилось настроение.

Я усадил Еву на коврик под дверью, прислонив к косяку, а сам бросился вниз по лестнице, чтобы позвать на помощь консьержа. Другого выхода я не видел.

В холле первого этажа у меня буквально защемило сердце из-за очередной неудачи: окошко комнаты консьержа было темным, а на стекле белела записка: «Консьерж будет в 8:00 первого января». Тягостный кошмар сгущался. Так бывает, когда тебе снится сон, будто ты болен, мечешься в бреду, а когда просыпаешься, вместо того чтобы успокоиться, убеждаешься, что действительно болен, и наяву никак не выкарабкаться из ночного бреда. Впервые после несчастного случая я посмотрел на часы. Без десяти минут семь. Нелепо заканчивал я старый год!

Поднявшись наверх, я нашел Еву там, где оставил. В той же позе. Она не спала, но как бы пребывала в некой летаргии. Ее туфля со сломанным каблуком только подчеркивала всю несуразность картины. Из кармана норковой шубки торчала сумочка. У меня не было иного выхода, как вытащить ее и открыть. При этом я почувствовал, что краснею от стыда: впервые в жизни я проникал в святая святых любой женщины, а сидящая на полу незнакомка была не в состоянии этим возмутиться. Так, надо думать, действуют мелкие трусливые воришки.

Заглянув в сумочку, я сразу увидел фотографию Германа Панкина. Снимок был сделан, похоже, совсем недавно. На ней муж Евы был в строгом деловом костюме и с папкой под мышкой. Он казался моделью со страниц «Golden man» – элегантный, уверенный в себе, красивый мужчина. Что же заставило такого человека броситься под машину в предпраздничный вечер? Кроме фотографии в сумочке была косметика, деньги, какие-то квитанции и, наконец, связка ключей. Одним из них я и открыл входную дверь, торопясь поскорее затащить Еву в квартиру.

В холле я на ощупь нашел выключатель. От вспыхнувшего света веки Евы дрогнули. Она еще сильнее зажмурилась, а потом неожиданно резко открыла глаза. Затем безучастно, как только что прооперированный больной, приходящий в себя после наркоза, огляделась.

– Где Герман? – пробормотала она.

Я провел Еву в гостиную. Там было тепло и уютно. Коллекция маленьких флакончиков под мягким светом люстры заискрилась и засверкала. Ева, скинув на пол шубку, спотыкаясь, добрела до широкого дивана, обтянутого желтой тканью, обессиленно рухнула на сиденье и уткнулась лицом в одну из сине-желтых подушек, разбросанных на нем. Я поднял шубку, положил на кресло и подошел к Еве. Черное, на вид безумно дорогое платье плотно обтягивало ее восхитительное тело. Все в ней было прекрасно: линия спины, красивого рисунка бедра, тонкие предплечья, длинная шея с нежным пушком совсем светлых волос. И в этот момент я увидел всю сцену как бы со стороны: очаровательная женщина, лежащая на роскошных подушках, а на краешке дивана, точно лицеист, пришедший в гости к очень красивой подруге семьи, – неуклюжий, скованный, обливающийся холодным потом худосочный господин.

– Что же делать? – прошептал я.

Нас окружала полная тишина, я слышал только стук собственного сердца. Мне почему-то казалось, что я знаю эту женщину с очень давних пор. Я осторожно коснулся ее плеча. Она ничего не почувствовала, оставшись совершенно безучастной к моему прикосновению. На столе я заметил в оправе из черненого серебра еще одну фотографию ее мужа. На ней он был запечатлен в теннисной форме. Герман улыбался, и улыбка преобразила его лицо, сделав молодым, почти мальчишеским. Надпись, исполненная свободным и смелым почерком, пересекала белую рубашку: «Моей любимой красавице – от всего сердца». Не очень-то оригинально, но разве может быть оригинальным влюбленный мужчина?

– Ева! – позвал я.

Мой голос словно вывел ее из гипнотического состояния, и, повернувшись, она взглянула на меня. К лицу ее от того, что она лежала, уткнувшись в подушку, прилила кровь. Вглядевшись в меня, она страшно удивилась, потому что наконец осознала, что я незнаком ей.

– Кто вы? – спросила Ева.

– Меня зовут Игорь Вишневский, я журналист, – представился я. – Я должен поговорить с вами.

– Журналист? – Женщина выглядела обескураженной. – Вы пришли к Герману? Но его сейчас нет…

Эти слова вызвали в ней какую-то непонятную тоску. Не ту, которая беспричинно нападает на пьяного человека, а настоящую, что причиняет душе нестерпимую боль.