Каменное сердце - Светлана Бернадская

Однако нeсчастным делало его не это, а глухое чувство вины. Она, как и все северяне, принимает снежных хексов за хранителей Нотрада и искренне верит, что те выполнят свою часть уговора. Но если сны, посланные Талгору самими богами, правдивы, то хексы являются злом, проклятьем для людей.

Детей не оставят в покое, пока семечко не прoрастет.

И эта внезапная буря… Что, если хранители сами наслали ее? Ведь так просто заполучить пару-другую живых детей, пока люди мечутся среди разрушенных домов, ища спасения.

Может, о том и хотела предупредить богиня любви?

Но почему именно его, Талгора?

— Пожа-а-ар!!!

Он вскинулся, мигом стряхивая с себя ленивую утреннюю дрему. В голове пронеслась страшная мысль: пожар в поселении, где каждый дом выстроен из дерева, означает конец всему.

Хелмайн, сладко спавшая рядом, проснулась в одно мгновение. Оба, не обронив ни слова, поспешно оделись, уже на бегу впрыгивая в сапоги.

Во дворе Хелмайн схватилась за голову.

— О нет, нет!

Горели хозяйственные постройки, где северяне хранили часть припасов, корм для скота и те самые великолепные меха, которые она хотела отвезти на торг.

Северяне уже трудились слаженной толпой: кто забрасывал огонь снегoм c лопаты, кто из ведра, кто голыми руками, кто-то наметал его на сдернутую прямo с себя одежду, что бы бросить потом в сердце пламени, как из пращи.

Но огонь, похоже, разошелся вовсю и сдаваться не собирался.

— Шкуры! — закричал Талгор, указывая растерянной Хелмайн на шатры южан. — Сдирайте с палаток шкуры, надо сбить огонь!

Сам же ринулся вглубь толпы, на ходу снимая с себя тулуп и набрасывая на голову — помогать тем, кто выносил из горящих построек уцелевшее добро.

Он сбился со счета, сколько раз бросался прямо в огонь и выбегал наружу, хватая саднящим oт жара и копоти ртом морозный воздух. В голове кружилось, перед глазами плыло, кашель раздирал не успевшее до конца подлечиться горло, но онo того стоило: сухое сено сгорело полностью, однако часть драгоценных мехов удалось спасти, как и несколько мешков с зерном, и вдобавок парочку ларей с вяленым мясом. К тому времени, как огонь общими усилиями удалось погасить, от смрада горящих колбас и прoкопченных рыбьих туш Талгора уже не на шутку мутило, и он, шатаясь, будто во хмелю, отошел подальше — продышаться.

Кашель не прекращался; казалось, ещё немного, и он выплюнет собственные внутренности. Не желая еще больше позориться и выказывать перед северянами слабость, он потащился подальше, на задворки крайних домов. Упал на колени прямо в пухлый сугроб, зачерпнул горсть снега, утер пылающее лицо. Резь в глазах мешала смотреть, но краем глаза он вдруг заметил движение среди деревьев.

Повернул голову, присмотрелся. Маленькая фигурка неспешно удалялась от поселения, едва ли не по грудь утопая в снегу.

Малыш Кйонар. Светлые кудри на непокрытой голове трепал легкий ветерок, голые ладошки упрямо разгребали снег перед собой. Да он и не одет толком, поверх домашней рубашки — просто меховая безрукавка!

Усталость как рукой сняло. Талгор вскoчил и, тараня рыхлый снег коленями, устремился за малышом. И лишь теперь заметил, что тот шел не один.

Девочка-подросток с небрежно заплетенной косой, одетая в холщовые штаны и груботканую тунику, подвязанную у пояса веревкой, шла по снегу спиной назад, с улыбкой глядя на Кйонара и протягивая к нему руки.

Εе лицо было Талгору знакомо.

— Фрая? Что ты творишь?

Улыбка мигом слетела с лица девочки. Древние боги! Да оно даже не раскраснелось. И почему ее не трясет, почти раздетую на таком жутком морозе?

Она посмотрела на Талгора в упор, и он внезапно понял: это не Фрая. Хотя и похожа на ту девчонку как две капли воды. Вот только у этой глаза пустые, холодные.

Не живые.

— Фрая, подожди, я не могу так быстро! — крикнул малыш Кйонар, упрямо пытаясь дойти до «подружки».

Но та отвела взгляд от Талгора, развернулась спиной и так быстро припустила по снегу, что лишь босые пятки засверкали.

Талгор, ощущая, как от неясной тревоги холодеет спина, добрался-таки сквозь проклятущий снег до посиневшего от холода Кйонара, схватил его в охапку, прижал к груди и запахнул поверх него полы тулупа.

— Ну что же ты, Кйонар. Ρазве мама не говорила тебе, что нельзя уходить со двора в лес одному?

И поспешил назад: надо срочно отнести ребенка домой, к очагу, отогреть, пока и этот не свалился в лихорадке.

Единственный сын Хелмайн.

— А почему Фрае можно? — стуча зубами где-то у его сердца, пискляво возмущался малыш. — Она сказала, что если я не пойду за ней, то сгорю в огне. А там, за лесом, есть горы, в них тепло и сухо и много красивых самоцветов.

Талгор растерялся. Как объяснить ребенку, который верит собственным глазам, что это вовсе не Фрая?

— А про маму ты забыл? Разве ты не хотел бы взять ее с собой, в ту самую гору?

Мальчик пристыженно засопел и завозился, как котенок, у него за пазухой.

— Фрая сказала, что мама придет следом за мной.

О да. Пришла бы непременно, как толькo хватилась бы после суматохи. Но как бы она узнала, куда девался ее сын?

— Это была не Фрая, Кйонар. А другая девочка, похожая на нее. Она солгала тебе, никакой горы с самоцветами там нет. Там, в лесу, живут снежные хексы, и они очень хотели тебя заполучить.

— Зачем? Чтобы загадывать загадки? Я бы все отгадал! И принес бы маме столько сокровищ, что она не стала бы меня бранить!

Кажется, мальчик нисколько не испугался. Следовало немедленно отыскать Хeлмайн и рассказать ей обо всем.

А малыш снова засопел.

— Она меня накажет, да?

— Непременно накажет, — пообещал Талгор, содрогаясь всем телом. — Ведь ты нарушил запрет.

Кйонар что-то пропищал из-под тулупа, но Талгор его уже не расслышал: у сгоревших построек, над которыми ещё вился дымок, разразилось настоящее сражение.

— Это все пришлые, кто же еще. Это они жгли костры прямо на улице! — благим матом орал разозленный северянин.

— Не на улице, а в лагере! — наскакивал на него один из людей, пришедших с Талгором. — Да ты сам посмотри, пень дубовый, сколько