Рыбка моя, я твой… - Александра Седова

Глава 13

Ассоль

Демис на самом деле всё вспомнил. Даже мелочи, которые люди чаще всего забывают навсегда.

Он уже больше недели приезжает в больницу и помогает мне тоже вспомнить.

С утра до вечера рассказывает, как мы познакомились, что на мне было надето. Например я такой ерунды, как его прикид в тот вечер, совсем не помню. Рассказал даже о первом поцелуе и о первом сексе, который стал первым для нас обоих. О том, что это случилось спустя три месяца после того, как мы стали жить вместе, потому что оба не решались. Рассказал о предложении, которое он сделал в бургерной, надев на мой палец луковое колечко, а потом попросил его обратно, чтобы съесть.

Рассказал о том, что разорвал связь с родителями и уволился с фирмы отца.

О том, что теперь он бедный, но с домом и машиной, и большими планами на жизнь. Как и пять лет назад.

Мы сидим на лавочке во дворе больницы, потому что мне разрешили выходить на свежий воздух на несколько минут.

— Помнишь это? — подсовывает мне фотографию в телефоне, на которой лимонный сад в Сорренто. — Жиган Лимон, мальчишка симпатичный, — подпевает, улыбаясь.

— Конечно помню! — восклицаю. — Это кадр из сериала, который я вчера посмотрела. Там что-то про яблоки.

— Это лимоны.

— Да? А так похожи на яблоки! — изображаю удивление, хлопая ресницами.

— Ладно. — Он убирает телефон в сторону. — А итальянский помнишь? Мы учили перед поездкой. Ты заставила меня учить язык вместе с тобой.

Конечно заставляла! Потому что его голова была забита учёбой и новыми проектами. Я прекрасно помню, как мы занимались, как и то, что Демис выучил по-итальянски всего пару фраз — и только для того, чтобы я от него отстала.

— Ti amo (Я люблю тебя), — произносит в моё правое ухо, обняв рукой за плечи.

— Parla italiano come un cane (Говоришь по-итальянски как собака), — отвечаю с таким же романтичным придыханием.

— Что ты сказала? — настораживается двоечник.

— Что люблю собак. — Убираю его руку со своего плеча и немного отодвигаюсь.

Кисточки пушистые! Я уже так завралась, что кажется — это теперь до конца жизни. Уже давно пора сознаться в том, что я всё помню, но как-то стыдно. Если быть до конца откровенной, то мне ещё и нравится, как он убивается каждый раз, когда его попытки пробудить мою память терпят крах.

— Ладно. Пойдём другим путём, — строго заявляет он. — Я не всё тебе рассказал.

Перекладывает на колени пакет, с которым приехал сегодня, достаёт небольшую квадратную коробку с пиццей маленького размера.

— Это твоя любимая пицца. С сюрстреммингом. Мы ели такую в Италии, и потом ты каждый день готовила её дома. Уверен, один кусочек — и ты сразу всё вспомнишь!

Что он несёт? Мы в Италии перепробовали все дешёвые пиццы с разными начинками и сошлись на мнении, что самая вкусная пицца была в детстве, в школьной столовой.

Может, я реально что-то забыла?

Демис открывает коробку и разворачивает её ко мне.

Резкий запах протухшего сыра с мертвой рыбой и забившейся канализацией, бьёт в нос. Отшатываюсь назад. Это не пицца — это оружие массового поражения. Мы совершенно точно такое не ели! И тем более не готовили на своей кухне.

— Ну же, попробуй! — настаивает, поднося к моему лицу омерзительный кусок, источающий аромат грязной коровы, заплесневелого сыра и гниющей рыбы. — Ты сразу всё вспомнишь.

Взглядом уже буквально толкает это безобразие мне в рот.

— Нет, я бы не стала такое есть, — отодвигаюсь ещё дальше.

— Именно так ты и сказала в первый раз! А потом, когда попробовала, оторваться не могла!

— Демис, я не буду это есть, — зажимаю нос рукой, иначе сейчас стошнит.

— Надо же, только увидела любимую пиццу — и уже вспомнила, как меня зовут! — радуется он. — А то всю неделю называла Пенисом Бронесцем. Давай, открой ротик! — тыкает пиццей мне в лицо.

Запах непередаваемый. У меня крепкие нервы, но слабый желудок и чувствительный нюх.

Склоняюсь через подлокотник лавочки и выворачиваю больничный завтрак.

Демис понимает, что перегнул палку, убирает пиццу в коробку и закрывает. Плотно завязывает пакет.

— Всё в порядке? — осторожно уточняет.

— Ага, — вытираю рот рукавом. — Птичек покормила.

Встаю и стремительно направляюсь обратно в здание больницы. Хочу немедленно почистить зубы и умыться — омерзительный запах всё ещё на моём лице. Ещё немного, и корма для голубей прибавится.

Демис, оставив оружие массового поражения на лавочке, спешит следом.

Ждёт в моей палате, сидя на кровати, как у себя дома.

— А ещё ты любила петь в душе под псевдонимом «Звёздочка», — выдаёт, как только я вытерла лицо полотенцем.

— Не было такого! — возмущаюсь.

— Было-было. Ты расставляла резиновых уточек и пела для них, — продолжает. — Утки и селезни, только сегодня, на этой мокрой сцене для вас выступает Звёздочка! — имитирует голос ведущего на концерте, держа кулак у рта, как будто в нем микрофон.

— Я никогда не пела в душе! — взрываюсь. — Это ты всегда пел! Из-за этого мне приходилось ждать тебя по часу из ванной, я даже несколько раз засыпала в красивом белье, так и не дождавшись окончания концерта! — кричу и тут же осекаюсь. — Ты знал! Что я всё помню! — подбегаю к нему, хватаю за воротник спортивной мастерки. — Как давно ты понял?

— Сразу, — улыбается. — Я говорил с твоим лечащим врачом.

Обнимает меня за талию и усаживает к себе на колени. Гладит волосы, смотрит с нежностью, как раньше. Прижимает ладонь к моей щеке.

— Я люблю тебя, Рыбка. Дай мне шанс всё исправить.

— Только если пообещаешь больше не готовить пиццу. Никогда.

Он смеётся, уткнувшись носом в мою шею.

— У меня остался один вопрос. Кто такой Тимофей? — подняв на меня красивые зелёные глаза, строго спрашивает.

— Таракан, — пожимаю плечами, улыбаясь.

Демис смотрит на меня без смеха. Но с какой-то невероятно нежной, сильной, прошибающей до костного мозга любовью.

Обнимает ещё сильнее, до хруста костей под кожей, утыкается лбом в мой, проводит кончиком носа по моему.

— Ti amo, Stellina. (Я люблю тебя, Звездочка)

— Ti amo, pene. (Я люблю тебя, пенис)

Конец