Реверс - Кейт Стюарт

Мужчина явно следит за собой и находится на пике формы. Если судить только по внешности, его генетика делает его почти идеальным, до неприличия притягательным фронтменом.

Меня на мгновение буквально повело, когда в баре он снял шапку и темные, густые пряди упали чуть ниже ушей, подчеркивая темные ресницы и четкую линию челюсти. В движении его присутствие ощущается еще сильнее: резкий профиль и цепкий, притягивающий взгляд будто впиваются в меня каждый раз, когда он оглядывается, пока я его догоняю.

Проснувшись и собираясь на бегу, я нанесла на лицо лишь самый минимум. А он выглядит так, будто ему всё равно — этот небрежный, растрепанный образ сидит на нем так естественно, словно он с ним родился. А я выгляжу так, будто мне срочно нужен урок заботы о себе — разительный контраст с моим собранным, привычным образом дома. И я не могу по-настоящему злиться на себя за то, что сегодня проспала. У меня нет ни малейших сомнений, появись я в баре в каком-нибудь деловом прикиде, я получила бы от него куда меньше тех пяти минут, которые он изначально был готов мне уделить.

Всего через несколько быстрых шагов мы оказываемся у входа в Chihuly Garden and Glass[12]. Я еще не успеваю достать карту, чтобы оплатить билет, как Истон уже убирает бумажник обратно в карман джинсов, держа два билета в руке. Свое недоумение по поводу того, зачем мы здесь, я без труда прячу и просто иду за ним. День вышел из-под контроля ровно в тот момент, когда я села в его пикап.

Через несколько минут мы входим в затемненный зал, в центре которого сияет подсвеченная стеклянная инсталляция. Истон отходит в сторону, пропуская тех, кто заходит следом, и оставляет между нами и щелкающими камерами посетителей приличное расстояние. Он молча смотрит на море разноцветного выдувного стекла. Остановившись ближе к задней стене зала, я какое-то время подыгрываю тягучей тишине, прежде чем всё-таки решаюсь заговорить.

— Ладно, ты свое доказал. Ты человек немногословный, — шепчу я. — Так зачем мы здесь?

— Я не был здесь с детства, — задумчиво отвечает он, будто говорит вслух для себя, а не реагирует на мой вопрос.

— Хорошо. Тогда зачем я здесь?

— Ты впервые в Сиэтле.

Не вопрос, а утверждение. И то, чего он вроде бы не должен знать, но что я сама сделала слишком легко вычисляемым. Сейчас я определенно не выспавшаяся, потерянная и эмоционально разбитая из-за открытия о прошлой жизни отца и собственного обмана. И всё же я упрямо пытаюсь вернуть себе хоть каплю контроля. Стоит этой мысли мелькнуть, и я чувствую, как остатки энергии утекают еще быстрее.

— Тогда дальше по маршруту Space Needle[13]? А потом Pike Place Market[14]? — усмехаюсь я, прекрасно зная самые затоптанные остановки для приезжих.

Он кивает в сторону стеклянной инсталляции.

— Ты правда считаешь, что это не стоит своих денег?

В его глазах вспыхивает искреннее восхищение, когда он переводит взгляд на меня.

— Не знаю. Я за это не платила. Но спасибо, кстати… и это действительно красиво, но…

— Но?

— Но я не собираюсь писать хвалебную заказуху, Истон.

— А ты сейчас вообще что-нибудь пишешь?

Я резко отвожу взгляд.

Он продолжает смотреть на мой профиль, пока я прикусываю губу и засовываю руки в карманы его куртки. Нащупываю зажигалку, английскую булавку и вытаскиваю упаковку. Двойной комплект презервативов LELO — LELO HEX XL[15]. Я вскидываю глаза на него. Его выражение не меняется ни на йоту, пока я торопливо запихиваю упаковку обратно в карман.

— Поздравляю, — бурчу я сухо, закатывая глаза, и тут же снова перевожу взгляд на ярко подсвеченную стеклянную композицию.

Мы еще несколько секунд стоим в тишине, прежде чем я снова решаюсь заговорить.

— Ты ведь никогда не давал интервью, — шепчу я.

— Нет.

— Тогда почему бы мне не захотеть быть первой?

Он качает головой с откровенно ироничным видом, чистейший сигнал «не верю». Он чувствует подвох в моем визите, и с каждой минутой, пока я хожу вокруг да около, даю ему всё больше поводов подозревать меня. Ускользая от его испытующего взгляда, я отхожу от Истона и направляюсь к краю инсталляции.

Ярко-красные стеклянные шипы, похожие на стебли кукурузы, окружают небольшой островок желтого стекла, напоминающего кувшинки. Зеленые пики обрамляют и подчеркивают другую часть композиции, а затем такие же стебли, но уже насыщенно-синие, собираются в плотный круг вокруг массивного, закрученного нагромождения стекла с красным основанием и неоново-желтой вершиной. Вся инсталляция будто живет и развивается, тянется вверх, к чему-то большему.

Чем дольше я смотрю, тем сильнее растет мое восхищение воображением и продуманностью работы этой симфонией цветов, выстроенных в головокружительные узоры. Всё здесь соединено так, как, казалось бы, не должно сочетаться, и всё же сливается в единое целое с поразительной легкостью.

Почувствовав Истона за спиной, я улавливаю едва заметное прикосновение к кончикам волос и по всему телу пробегает дрожь.

Он что, только что коснулся моих волос?

Оказавшись словно в кольце его присутствия, я слегка склоняю голову к воротнику его куртки и снова вдыхаю его запах. Он пьянит. Мысль о том, что он стоит так близко, за моей спиной, кружит голову и, возможно, он так же заинтригован мной, как и я им.

Медленно выдыхая, я ощущаю между нами тонкий, почти интимный сдвиг. Возникает потребность сказать о себе чуть больше, выложить еще один кусочек правды, в надежде хоть на дюйм опустить его, казалось бы, непроницаемую защиту. Его язык любви, похоже, — честность. И если я хочу хоть краем глаза заглянуть на ту сторону, которая меня так тянет, придется быть с ним предельно искренней.

Уже чувствуя себя обнаженной всего за несколько минут под его цепким взглядом, я решаю начать с личного. С той правды, которая принадлежит только мне.

— Есть одна известная фотография, — с хрипотцой начинаю я. — Она называется «Стервятник и маленькая девочка[16]». Ее сделал фотожурналист Кевин Картер[17].

Я оглядываюсь на Истона, который теперь стоит рядом. Его взгляд скользит по моему профилю, подсвеченному мягким светом, падающим на стеклянную скульптуру.

— Ты знаешь ее?

Он едва заметно качает головой, и я снова перевожу взгляд на инсталляцию.

— На этом снимке суданская девочка умирает от голода. — Образ, в который я вглядывалась днями, всплывает без