Коронуй меня замертво - Лив Зандер

— Соблюдай правила, — шепчет он так тихо, что воздух начинает дрожать. — Делай, как я говорю.

Когда он отступает, освобождая мне путь и уходя из лунного пятна, я вырываю руку и, громко топая, возвращаюсь в знакомый коридор.

— Сам следуй своим идиотским правилам.

У меня будет свой план. Даже если он меня убьет.

Особенно если он меня убьет.

Глава двенадцатая

Элара



Скрип-скрип-скрип.

Святые угодники, кресло на колесиках, которое я нашла в лазарете, звучит как нора обезумевших мышей, когда я качу его через порог королевских покоев. Протащить эту махину мимо мисс Хэмпшир, чтобы она ничего не заметила, было задачей не из легких. С Вейлом было проще, но главным образом потому, что он блаженно отсутствовал с тех самых пор, как мы повздорили в оранжерее.

Пора выводить короля.

Вон из этих покоев, вон из мрака, прочь от привычки самобичевания. Если он задвигается, то, возможно, заговорит. Если заговорит, то покажет мне человека под этими руинами. Если я найду в нем человека, то смогу отыскать и его сердце. А если его сердце будет у меня… тогда, быть может, я узнаю, кто научил его бороться с проклятием вместо того, чтобы кормить его.

Я упираюсь ногой в заднюю ось, проверяю, не слишком ли шатаются колеса, и налегаю на ручки, пока правое колесо не начинает скорее стонать, чем визжать.

— Добрый вечер, Ваше Величество.

Он сидит там же, где и всегда: полубоком на этой низкой кушетке, словно попытка лечь стоит слишком больших усилий.

— Пришла досаждать мне в такой глухой час? Тебе следовало бы… что… что это такое?

— Кресло, — отвечаю я, пожалуй, со слишком явной бодростью в голосе. — С колесиками.

Между его бровями пролегают две морщинки, натягивая розовую кожу, которую я вчера так старательно выхаживала.

— Мисс Хэмпшир никогда бы на это не согласилась.

— Вот поэтому я и протащила эту штуку в обход ее покоев.

— Я отказываюсь.

— Либо кресло, — заявляю я ему, похлопывая по подушке так, что она выдыхает пыль, будто старик, прочищающий горло, — либо я зажгу каждую свечу в этом мавзолее, расставлю их перед вами в ряд и привяжу ваши веки марлей к бровям. Выбирайте, что чудеснее.

Его легкие почти вспоминают, как смеяться, но тут же оставляют эту попытку, когда в груди что-то хрипит.

— Ты ничего не знаешь о чудесах.

— Я знаю, что они редко случаются с ленивыми, — я подхожу к нему вплотную. — Наклонитесь вперед. Ногу под себя. Раз. Два. Тр…

— Не смей на меня считать.

— Тогда двигайтесь на счет «раз».

Он ворчит слово, которое могло бы развязать войну, будь оно произнесено при дворе, но все же ставит босую, холодную ногу на пол, и в том, как он пробует пол на ощупь, прежде чем перенести вес, видна былая грация. На мгновение плоть в нем перевешивает гордость. Затем гордость берет верх, и плоть следует за ней. Он падает в кресло как король, отказывающийся уступать даже гравитации.

— Одеяло, — я подтыкаю его ему под ноги.

Его взгляд падает на мои руки и на мгновение задерживается там.

— Мне следовало бы тебя прогнать.

— Конечно. Сделаете это сразу после прогулки.

Мы со скрипом выезжаем в коридор. Чем ближе к садам, тем сырее становятся камни. Два лакея шепотом спорят, что им делать при виде гниющего короля, и стоит ли делать хоть что-то. В итоге они делают то, что мужчины умеют лучше всего — ничего.

Боковая дверь заедает, как и положено старым дверям, но мое плечо быстро справляется с ней. Внутрь врывается холодное дыхание ночи. Король вздрагивает от первого укуса холода, но затем замирает, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышал очень давно.

— Ветер, — подсказываю я ему.

Он издает короткое хмыканье.

— Он жалит.

— Он напоминает, что у вас есть легкие.

Сад борется за жизнь как может. Где-то вода точит камень. Роса впивается крошечными жадными зубками в края старых туфель. Я съезжаю с каменных плит на ковер из черно-зеленого мха, и колеса затихают под половинчатой милостью луны.

— Вы часто сюда приходили? — вопрос звучит невинно, если не считать того факта, что его мать явно любила растения. Зачем иначе дарить оранжерею? — Я имею в виду, раньше. До того как гниль вскарабкалась на эти деревья.

Он приподнимает одну ногу, обнажая бледные пальцы, и позволяет подушечкам скользнуть по влажной траве.

— Когда-то, — выдыхает он. И затем, более неохотно: — Часто.

Он изучает небо, словно человек, которому неловко, что его поймали за любованием звездами. Затем кашель сотрясает его грудь.

— Холодный воздух причиняет вам боль? — спрашиваю я.

— Он напоминает мне, что у меня есть легкие, как ты и сказала, — он опускает взгляд вниз на грудную клетку и смотрит, как та поднимается и опадает. — Боль, как картограф… она чертит границы.

— Это полезно. Границы не пускают дураков внутрь.

— Меня больше беспокоят дураки, которые внутри заперты.

Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю его подавить. Он вскидывает голову, пораженный моим весельем, будто случайно проронил маленькую шутку и не знает, стоит ли ее поднимать.

Затем уголок его рта ползет вверх в почти улыбке.

Лунный свет в этот миг — лжец с добрыми намерениями. Он сглаживает яростную красноту до соляной бледности, красит его глаза в синий, проводит четкую черту вдоль высоких скул и челюсти, где выжило благородство. Коротко стриженные золотистые волосы напоминают пшеницу в инее. Если присмотреться, его рот — тонкая, решительная линия. Даже его рука на одеяле кажется красивой: рельефные суставы, длинные пальцы и…

Он перехватывает мой взгляд.

На миг за его глазами мелькает что-то острое — стыд, возможно, или гнев от того, что его видят кем-то большим, чем просто развалиной.

— Смотри на дорогу, — бросает он слишком тихо, слишком быстро, снова уставившись вперед.

— Простите, — слова выходят сухими, ломкими, загривок обдает жаром.

Воцаряется тишина, затянувшаяся настолько, что мне кажется, я его потеряла. Затем он медленно расслабляется — плечи опускаются, он делает долгий, глубокий вздох.

— Я занимался на восточной лужайке, — решается он заговорить осторожно, словно предлагая мир в битве, которую мы оба устали вести. — Свитки. Одеяло. Моя мать, с грохотом закрывающая окна, когда у нее начинали чесаться глаза и нос. — Вдох, мягче. — Изредка она выбиралась наружу и баловала меня партией в шахматы под деревом.

Под ребрами отпускает что-то, что я, должно быть, сжимала с самого выхода сюда. Это первый раз, когда он поделился со мной чем-то личным.

Проблеск надежды.

— Она позволяла