Нас не должно быть - Алина Цебро

Ветер бьёт в лицо. Пальцы сжимают руль. Я пытаюсь восстановить дыхание, забыв обо всём на свете.

Мотоцикл ревёт подо мной, как зверь, которому наконец разрешили вырваться из клетки. Ночь рвётся на куски — фары режут тьму, ветер хлещет по щекам, а я всё ещё дрожу, но уже не от страха. От скорости. От свободы. От этого дикого, почти болезненного ощущения, что я всё ещё живая. Обучение вождению мотоцикла она их главных составляющих, которые помогли мне вернуться к жизни.

Через полчаса я сворачиваю на грунтовку, где когда-то тренировался Сакс Райвен, мой папа. Трек зарос по краям, но бетонные виражи и старые трибуны всё ещё стоят — покосившиеся, выгоревшие, но узнаваемые. Это место пахнет бензином, пылью и чем-то прошлым.

Мой отец купил его, а всем управлением занимался его друг Тор. Мама даже рассказывала, как тут гоняла, побеждая в гонках. Даже сейчас, спустя годы, мотокросс так и числится за Райвеном, хотя такого человека больше не существует. Папа поменял фамилию, не желая иметь ничего общего со своим отцом.

Элиза ждёт у ворот, прислонившись к ржавой будке охраны. Она в обтягивающей чёрной майке, кожаных штанах и с сигаретой между пальцев. Увидев меня, она свистит, достаточно коротко, резко.

— Ну наконец-то! — кричит Элиза, швыряя сигарету себе под ноги. — С днём рождения, дикая кошка. Хотя, кажется, я уже поздравляла.

Она подходит ближе, окидывает взглядом и хмыкает:

— Вижу по лицу, ты готова всех тут выебать в за.

К её манере общения я привыкала долго. Потом свыклась. А потом начала ловить себя на том, что улыбаюсь.

Но сейчас ничего этого нет.

Я молчу. Снимаю шлем и протягиваю ей ключи. Она ловит их на лету и ухмыляется. Ждёт, что начну говорить.

— Люк приперся, — говорю ровно, показывая, что не трогает.

Элиза мгновенно выпрямляется. Глаза поднимает на меня. Пауза. Потом тихий смешок, почти шёпотом:

— О, так твой мир пошатнулся. И как оно?

— Не знаю. Никак. Вроде пусто. А вроде что-то щекочет изнутри.

— Прикол, — говорит она, уже садясь на мотоцикл. Проводит ладонью по баку, почти ласково. — Хочу такой же. Жаль, я не наследница, как ты, золотая ложка.

— Учту. На твой день рождения подгоню старый.

— Оставь себе, — отмахивается она. — Ставить на тебя приносит мне столько бабла, что скоро сама куплю. Главное — не сливай.

Я хмурюсь. Каждый раз, когда она это говорит, внутри всё сжимается. Потому что выбора нет: я должна выигрывать. А это — яд для концентрации. Для скорости. Для всего, что держит меня на грани.

— Скажи, если понадобится помощь. Ты же знаешь — могу одолжить. Главное просто попроси.

Она вздрагивает. Закатывает глаза. Всё лицо отражает сплошное раздражение. Видно, как ей ненавистна сама мысль, что у неё есть подруга, которая протягивает руку. Она не просто не принимает это, она прячет нашу дружбу ото всех. Как будто признать, что ей кто-то нужен, — слабость.

— Не скажу, — бросает она. — Так что просто выигрывай, блядь.

— Нереально зрелая жизненная позиция.

Она усмехается, встаёт с байка и кидает мне ключи обратно.

— Про твоего Люка… Помню, как тебя штырило, когда он уезжал. Так что слушай: либо прими, что он теперь рядом. Либо скажи ему всё, что думаешь, всё, что накипело. А потом езжай с Коулом куда-то отдохнуть. Или, наконец, брось его.

— Да чем он тебе так не угодил? — ловлю себя на том, что цепляюсь за этот вопрос. Просто чтобы не думать о том, что придётся сказать Люку. О чём вообще говорить? Нет ничего. Ответа не будет. Как и вопроса.

Сзади слышу рокот моторов. Кто-то подъезжает. Быстро. Поэтому больше ничего не жду от Элизы.

Я натягиваю шлем, вскакиваю на мотоцикл и смотрю вперёд прямо на ворота, которые медленно распахиваются, выпуская ночь на трек.

И всё внутри — снова на пределе.

Глава 24

С НОВЫМ ГОДОМ! Пусть всё в вашей жизни будет так невероятно, что мозг будет теряться от такого огромного переизбытка чувств. Спасибо, что вы со мной.

Эстер

Я глушу двигатель — рёв мотора обрывается резко, злобно, интригующе. В тишине, что остаётся после него, всё становится острее: запах горячего асфальта, после жаркого дня, металлический привкус адреналина во рту, давление сотен глаз на спине, на руках, на шлеме.

Передо мной маячит организатор, он что-то командует, жестикулирует, отдаёт последние указания. На трассе вспыхивают прожекторы, будто разрезая ночь ножом. Толпа ревёт. И если раньше я ещё использовала на их счёт слово «кричат», то теперь понимаю, что это не крик. Это самый настоящий рёв. Как животное, почуявшее кровь.

Я не снимаю шлем. Не поднимаю визор. Никто здесь не знает, кто я. Никто, кроме Элизы.

— Давай, тигр, — доносится голос Элизы из-за спины. — Ты мой талисман.

Я — единственная девушка в этом аду из ревущих моторов и выбросов адреналина. И поэтому Элиза каждый раз делает вид, что матриархат — это не идея, а закон. Я лишь улыбаюсь внутрь шлема. Она знает, что в этот момент во мне происходит. Всегда знает. Я поднимаю руку — короткий, почти незаметный салют. И моё сердце предвкушает гонку.

И тут — жгучая боль. Ненастоящая, но ощутимая.

Спина вспыхивает, будто кто-то провёл по коже раскалённой проволокой. Не просто боль, а прикосновение. Призрачное, туманное, но такое реальное, что я едва не теряю равновесие.

Резко оборачиваюсь.

Он.

На нём — чёрный мотоциклетный костюм. А лицо… скрыто закрасной маской. Не шлемом, который парень держит в руке, именно маской. Как будто он не пришёл гонять. Он пришёл охотиться. Он стоит не вплотную ко мне, а чуть в стороне, но это не мешает чувствовать его взгляд. Тяжёлый. Уверенный. Цепляющий.

Он поднимает руку очень медленно, почти театрально. И машет мне.

Мы знакомы?

Нет. Точно нет.

Отворачиваюсь. Но сердце уже не просто бьётся — оно молотит, как будто пытается вырваться из грудной клетки. Я бы сказала, что херачит, но даже это слово слишком слабое.

Раньше я шутила, что легче было бы вломиться в трансформаторную будку босиком, чем выйти на эту трассу. Но вот она я. И