Юность под залог - Анна Богданова

Зинаида Матвеевна почувствовала, что задыхается. Задыхается от злости, чудовищной несправедливости по отношению к себе, от безысходности. Она вдруг поняла, что то наслаждение, которое ей пусть нерегулярно, стихийно дарил Владимир Иванович, больше никогда не повторится в ее жизни, и ужаснулась. Ужаснулась настолько, что в голову ей пришла крамольная, противоестественная мысль. Так ради чего мне теперь жить, думала она, для чего топтать землю, работать на часовом заводе, зачем есть, пить, отмечать праздники?! Не для кого и не для чего. Зинаида Матвеевна с появлением Галины Калериной (будь она неладна!) не только потеряла вкус к жизни, тот стимул и смысл, который заставлял ее каждый день просыпаться, завтракать, идти на работу, ходить по магазинам, кормить Геню – она потеряла всякое желание пребывать в этом бренном и суетном мире.

– Ну вот, запахло суицидом! Сейчас эта Гаврилова или на люстре повесится, или сиганет с крыши хрущевки! – подумает многоуважаемый читатель и окажется не прав. Не такая наша Зинаида Матвеевна, совсем не такая! Не станет она топиться в ванне из-за взбалмошного до идиотизма холерика и психопата Гаврилова.

Она пошла иным путем – взяв путевку, Гаврилова взяла и укатила одна на две недельки в подмосковный дом отдыха «Ласточка» подышать свежим воздухом да отметить на природе Новый год, оставив в столице все свои горести, проблемы и беременную на седьмом месяце дочь.

– Поеду, а то что-то сердечко барахлит, – сказала она детям и добавила: – Боюсь, как бы не лопнуло!

* * *

Тридцать первого декабря Аврора получила письмо от мужа, которое явилось положительным зарядом на весь день и последующую новогоднюю ночь. Метелкин писал о том, как сильно любит ее, как он по ней соскучился и как надоела ему служба в армии. «Уж скорее бы домой, к моей Басенке» – такой надрывной фразой заканчивалось Юрино послание, отчего сердце нашей героини растаяло, и она, подойдя к большому календарю на три года вперед, принялась считать, сколько еще дней они проведут с любимым в разлуке. На четыреста третьем дне ее счет был нарушен Гениным звонком:

– Аврор! Приходи домой часам к пяти, вместе Новый год встретим. Чего ты там с этими придурками будешь сидеть! У меня компания соберется! – предложил ей брат. Тут надо заметить, что Геня называл сестру по имени лишь в самых исключительных, редких случаях. В основном обращался к ней или «козявка», или «шмакодявка», а то и того хлеще. Такое уважительное отношение со стороны брата привело нашу героиню в восторг – настолько, что отказать ему она просто не смогла.

«Наверное, ему стало жаль меня. Действительно, что мне тут делать в новогоднюю ночь? Алексей Павлович наверняка поставит себе две клизмы – одну, чтобы проводить старый год, другую – встретить Новый. Ульяна выпьет бутылку шампанского, дядя Моня пригубит рюмку водки и загадает желание. Я даже знаю какое: чтобы они с Валентиной наконец поженились в этом году. А ровно в полночь все завалятся спать», – так рассуждала она и пришла к выводу, что все-таки ее брат – самый лучший в мире.

Но Геня ничего просто так не делал. Он пригласил сестру к пяти часам с единственной целью – чтобы та помогла подготовить ему праздничный стол на одиннадцать человек.

Они на пару кромсали яйца, соленые огурцы, свеклу, картошку для салатов и винегретов, но, как ни странно, Аврора не чувствовала, что ее используют – напротив, мысль о том, что у нее самый лучший брат в мире, только укреплялась в ее сознании.

– Гень, а кто придет-то?

– Витька придет, Гошка с Танькой – ну, ты их видела! Помнишь, мы года два назад с ними на лыжах ходили кататься?!

– Это когда я нос-то отморозила?

– Точно! – аппетитно хрустя соленым огурцом, подтвердил Геня. – Сережка с Лидкой Моисеевой придут. Ты их тоже знаешь. Мы как-то с тобой у них в гостях были.

– Лидка, это такая с огромной грудью?

– Точно! У нее сиськи прям от шеи растут! А рожа вечно пурпурная! И чего в ней Серега нашел? Хотя девка-то она ничего, но вот как выпьет – дура дурой! Козликовы еще придут, но их ты вряд ли видела. Ну и еще там кое-кто... – задумчиво проговорил он и уставился на батарею водки и шампанского. – Чо-то я думаю...

– Что, Гень?

– Столько народу притащится... боюсь, спиртного не хватит! Слушай, козявка, смотаюсь-ка я в магазин, подкуплю. А ты режь. Кур не трогай – я их сам делать буду часов в десять. Чтоб горяченькие были! У-у! Шмакодявочка моя! – воскликнул Геня – настроение у него было превосходное, как обычно, когда он предвкушал праздник, когда впереди светилась, переливаясь, подобно бриллианту, возможность крепко выпить.

Кошелев быстро оделся и, надвинув на лоб ондатровую шапку, прокричал:

– Я ушла!

Он вернулся около восьми часов с пятью бутылками коньяка и двумя лимонами.

– В овощном стибрил! – указав на лимоны, похвастался он. – Так-так, ну что тут у нас? – Он сунулся в кухню и разочарованно, напористо воскликнул: – Чо ж ты порезала, и все?! А чо салаты-то не сделала?

– Да ладно, успеем! Еще восьми нет!

– Ох! Устал! Пошли отдохнем! – Кошелев метнулся в большую комнату и, плюхнувшись на кровать, затянул: – Слышь, козявка, иду щас по улице... Ну вот просто так выхожу из дома, направляюсь в магазин, ни на кого не смотрю, ни с кем не заговариваю...

– И что? – с интересом спросила Аврора, пристраиваясь на стуле.

– Вдруг мужик останавливается, шляпу снимает и говорит: «Здрассте, ваше превосходительство! Как спалось, ваше превосходительство? С наступающим Новым годом, ваше превосходительство!» Раскланялся и дальше пошел.

– Врешь!

– Да ничего я не вру! – убедительно проговорил Геня. – Ты дальше слушай! Ну иду я своей дорогой, ни с кем сам не заговариваю – чо я, бацильный, что ли, какой?! Я на улицу по делу вышел – вон, коньяку купить. Зачем мне с кем-то разговор заводить?! Ты сама-то посуди. Вдруг второй подходит, шляпу снимает, расшаркивается и говорит: «Здрассте, ваше превосходительство? Как здоровье, ваше превосходительство! Был ли стул с утра?» Я отвечаю: мол, все в порядке, стул был, он у меня каждый день, ровно в восемь, как часы!

– Гень! Ну хватит! – заливаясь смехом, проговорила Аврора.

– Да чо хватит-то?! Дурочка какая! Ты почему брату не веришь?! Брат тебя на двенадцать лет старше! Ты слушай дальше. Иду я по улице... И все, представь, все остановились вдруг и ка-ак грянут: «Здрассте, ва-ше пре-вос-хо-ди-тель-ство!» – Тут Геня поднял правую ногу и, выписав ею в воздухе «ваше превосходительство», так неожиданно громко дернул, что Аврора вздрогнула от испуга. – Какая нота? – спросил Кошелев, лукаво глядя на сестру.

– Ну, Геня, ты и нахал! Ну форменный нахал!

– Наливки фталивки попово селисински? – ржал он, как жеребец, в восторге от этой абракадабры.

– Да ну тебя! Ты меня чуть заикой не сделал!

– Да ну тебя! «Заикой», – в нос проговорил он и добавил архисерьезным тоном: – Вот что я тебе скажу, козявка! Нет у тебя никакого музыкального слуха! Даже ноту угадать с ходу не можешь! Ладно, чего расселась, пошли салаты делать!