Сказочное предложение - Джессика Гилмор

– В тот год ты вернулся из интерната домой, – напомнила Флора. – Мне тогда исполнилось пятнадцать. Ты как раз закончил школу. Я думала, что мы проведем вместе еще одно лето. Но ты изменился, стал сдержанным, замкнутым. Я была без ума в тебя влюблена и старалась, конечно, это скрыть. Но ты временами смотрел на меня так, словно… – Она осеклась.

– Словно испытывал к тебе те же чувства? – тихо подсказал Алекс.

– Мы постоянно были вместе: болтали на крыше или лежали на траве. Я смотрела на тебя, и мне казалось, что время остановилось… А потом – ничего. – Она вздохнула. – В тот раз я попыталась тебя поцеловать, когда мы смотрели какой-то глупый фильм ужасов про подростков, которые всех убивают. Я думала, что ты поцелуешь меня в ответ, а ты этого не сделал. У тебя на лице было написано такое отвращение. – Флора будто снова пережила испытанное унижение и жестокое разочарование.

Алекс высвободил руку из ее пальцев и откинул волосы с лица:

– Иногда я спрашивал себя: что случилось бы, переспи мы тогда? Думаешь, мы все еще были бы друзьями, как сейчас, и с ностальгией вспоминали наш прошлый роман? А может, рассорились бы и перестали друг с другом разговаривать? Или, считаешь, мы бы все еще были вместе? Думаешь, это было возможно? Много ли людей, начавших встречаться, будучи подростками, пронесли свою любовь через годы обучения в колледже и университете?

– Не много, – признала Флора и подумала, что у них с Алексом все могло бы получиться, если бы он того захотел.

– Ты сильно изменилась в тот год. Все мальчишки засматривались на тебя, а я ревниво за этим наблюдал. Но ты ничего не замечала. Я чуть не объяснился в своих чувствах к тебе на Новый год, но потом я вернулся в интернат, нам обоим нужно было готовиться к экзаменам, так что решил подождать до лета.

– Так что тебе помешало? – Флора не верила своим ушам: Алекс тоже был в нее влюблен!

– Отец обвинил меня в смерти матери. – Он произнес эту фразу так бесстрастно, что Флора уставилась на собеседника, удивленная резкой сменой его тона. – Разве я тебе об этом не говорил?

– Нет. – Она отстранилась, села, прижав колени к груди и пытаясь разглядеть выражение лица Алекса в отблесках огня в печи. – Ничего не понимаю. Почему он это сделал? Я думала, что твоя мать покончила с собой, разве нет? Конечно, большая трагедия, но в этом нет ничьей вины.

– Отец не хотел заводить детей. Ему нужна была лишь она. Ты его знаешь – он не из тех, кто любит заботиться о других. Но мать так сильно хотела ребенка, что отец сдался. Позже он заявил, что это было самой большой ошибкой в его жизни – я был его самой большой ошибкой. Он никогда не откровенничал со мной о причинах смерти моей матери, но думаю, она страдала от серьезной послеродовой депрессии.

Флору пронзила жалость к Алексу, когда она представила себе лишившегося матери одинокого мальчика, живущего с равнодушным отцом, внушающим сыну, что именно его рождение привело к трагедии.

Алекс тоже поднялся и сел рядом с Флорой, опершись на подушки.

– Мама скрывала свою депрессию от него, от врачей, от всех, пока мне не исполнилось два года. Тогда она сдалась. В предсмертной записке она призналась, что она ужасная мать, потому что не может любить меня как должно и что мне будет лучше без нее.

Флора коснулась его лица:

– Но это не делает тебя виноватым в ее смерти. Ты ведь это понимаешь?

– Но отец считал по-другому, – бесцветным голосом ответил Алекс. – И он начал посвящать все свое время работе, оставляя меня на попечение нянь, а затем, едва представилась возможность, отправил в интернат. Он сказал, что еле дождался, когда мне исполнится восемь, и, будь его воля, отослал бы меня прочь из дома еще в пять лет.

Отец Алекса оказался еще хуже, чем Флора о нем думала.

– Он отвратительный, злой человек! Неудивительно, что ты предпочитал жить у нас.

Словно не слыша собеседницу, Алекс продолжал свой рассказ:

– Отец женился во второй раз. Я редко виделся с ним и с моей первой мачехой. Она мечтала иметь детей, чаще общаться со мной, и, возможно, поэтому отец с ней развелся. Он винил меня в этом разводе. Ему так было легче, чем обвинять себя. А когда мне исполнилось семнадцать, отец опять женился.

– На Кристе, – вспомнила Флора вторую мачеху Алекса и ее привычку флиртовать со всеми мужчинами в радиусе пяти миль. Рядом с ней Флора чувствовала себя такой крупной и неуклюжей. – Мой братец Горри был безумно в нее влюблен. Помнишь ее привычку расхаживать перед нами в крошечном бикини, когда мы приходили поплавать в вашем бассейне? – Она рассмеялась, но Алекс не присоединился к ней, и Флора замолчала, ощутив неловкость.

– Сначала мне было так приятно почувствовать чью-то заботу. Криста обращала на меня внимание, хвалила. Мне и в голову тогда не приходило, что другие матери не загорают топлес перед своими сыновьями-подростками, не просят их намазать спину маслом для загара.

У Флоры все сжалось внутри. Она приложила ладонь ко рту:

– Алекс!

– Мачеха начала приходить в мою комнату поболтать перед сном, когда я уже лежал в постели. Она гладила меня по волосам и плечам. – Его голос дрогнул. – Во мне бушевали гормоны. Эта прекрасная, желанная женщина трогала меня, и я ее хотел. Я жаждал ее прикосновений. И в то же время она вызывала у меня отвращение – ведь это жена моего отца! А тут еще ты…

– Я? – Флора не замечала стекающих по ее щекам слез, пока ее голос не оборвался всхлипом. Она плакала по маленькому мальчику, отвергнутому отцом и преданному на пороге взросления теми, кому доверял.

– В то лето я в тебя влюбился. Но как я мог посметь прикоснуться к тебе, когда по ночам… я не отвергал свою мачеху… я лежал и ждал ее прихода и был не в силах сказать ей «нет».

– Ты был всего лишь ребенком!

– Мне было уже семнадцать. Я знал, что делал. Понимал, что это ужасно неправильно. Но не останавливал ее, позволял ей входить в свою комнату, пускал ее в свою постель и… мы не просто вместе лежали в одной кровати…

Флора сглотнула и прижала руки к животу, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Та женщина с мягким голосом и звонким смехом… Неужели Алекс спал с ней? И все же именно это все объясняло: и то, каким вдруг отстраненным он стал, каким взглядом смотрел на Флору – словно что-то мучило его, и то, с какой собственнической улыбкой Криста сжимала его плечи.

«Какой же я была слепой!» – мысленно упрекнула себя Флора и спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– А что случилось потом?

– К концу лета мачеха совсем утратила осторожность, что тревожило меня. Одно дело – заниматься этим ночью, в темноте. Словно во сне, понарошку. Скоро я должен был вернуться в интернат, и все это наваждение осталось бы позади. Но Криста начала обнимать меня за плечи в присутствии других людей, приставать ко мне уже вне моей спальни. Она хотела заниматься со мной любовью и в бассейне, и на кухне. Чем больше я сопротивлялся, тем настойчивее она себя вела. Я был для нее лишь игрушкой. Она решала за нас обоих и вела себя все менее осмотрительно. Однажды отец вернулся домой раньше времени и застал нас. Думаю, рано или поздно это все равно бы случилось.