Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

Господина. А ребёнок не осознаёт этого, не может бороться с этим посылом подсознания. Как итог — каждое моё слово для них обоих — закон. В каком-то смысле это неплохо — трудно найти более прилежных учеников, но оборотная сторòна этого — догматичность мышления, начётничество, невозможность полёта фантазии, отсутствие самостоятельности мышления. Как в том анекдоте: «трудно вам без фюрера».

Может овладение русским языком поможет детям хоть как-то нивелировать последствия этой травмы. Может быть…

Выхожу из сознания Сиджи и снова возвращаюсь к Юту — ему тоже надо поставить папку с языком. Повторное воздействие проходит быстро. Состояние разума аналогичное — ещё бы, дети столько времени проводят друг с другом. Секретничают, делятся сокровенным. Не удивительно, что база в мозгу почти похожа. Но есть и отличия — Ют чуть более эмоционален, менее решителен. Он ведомый и всегда следует за Сиджи. Темница разума (ранее мной не замеченная) у него не так прочна как у Сиджи и я стараюсь укрепить эту визуализацию, в которой также как и у Сиджи рычит, мечется, бьётся о решётку неведомый зверь, внедрённый Одноглазым. И точно также как у Сиджи эта тварь вцепилась в подсознание Юта — корни как бы даже и не покрепче…

Опять к Сиджи. Теперь с ним работаем по фантомным болям. Создание образа, недрогнувшей рукой отсекаю руки и ноги (кто бы знал, как у меня в этот момент сердце обливалось кровью!). Хватаю обрубок тела, ныряю в подсознание, ниже, к безусловным рефлексам, в кровавую горячую мглу. Там в самых глубинах личности и размещаю образ искалеченного тела. Может быть не совсем точно — кто знает? Но работа мозга настолько сложна, что однозначно ответить невозможно, а образ разместится там, где ему необходимо быть — я это знаю точно.

Вот такая вот работа менталиста. Это, конечно, бережная работа с сознанием детей. Мои пакеты раскрывающейся информации, вколоченные в Дитрича или Зульцберга с такой работой несравнимы. Хотя я там тоже осторожничал, по крайней мере, с Дитричем — от него мне нужен был только пересмотр его отношения к своему телу. А Зульцберга я не щадил. С течением времени, пагубное влияние внедрённой против воли информации в голову ростовщика скажется — он превратится в пускающего слюни идиота — как я и задумывал.

А с Аделькой получилось так. Мастер Дитрих осмотрел его, подправил ушко, там и был-то всего-навсего ушиб и разрыв барабанной перепонки — для целителя сущая ерунда, помороженные участки кожи на лице, руках и ногах были излечены с помощью уже известной мази, а вот с его репродуктивными органами целителю пришлось повозиться: цистит и кольповагинит заставили его напрячься. Целитель приходил несколько дней подряд, проводил процедуры, Элк бегал в аптеку, покупал эликсиры, с циститом удалось справиться, а кольповагинит всё ещё сопротивляется. Вроде бы мастер Дитрих даёт положительный прогноз, но что-то долго длится лечение и у меня сердце не на месте. Оставленных мной десяти гульденов не хватило, пришлось добавить, чем я вогнал Адельку в полнейшую панику — такие суммы на него тратятся! О существовании таких денег как гульдены, он в своей деревне только слышал.

Вообще омежка оказался понятливым и старательным — Элк не мог на него нарадоваться. Учился Аделька вместе с Сиджи и Ютом, ему были куплены писчие принадлежности и он тихонько сидел в уголке, когда учитель приходил заниматься в Сиджи и Ютом — за обучение третьего ученика было доплачено. Разница в возрасте между Аделькой и искалеченными детьми была невелика — всего три года, и у них находились между собой общие темы для разговоров, они даже играли вместе в какие-то свои омежьи игры!

В общем о своём приобретении — если можно так сказать, я не пожалел ни минуты.

* * *

Эльфи под моими чутким руководством учился писать прописными буквами. Были стоны, было заламывание рук, мол, «Оме, зачем мне это!», дело доходило даже до слёз. Но я давил, давил и додавил. Эльфи сдался и стал учиться писать. Каждый его вечер заканчивался перепачканными чернилами пальцами и моим недоумением — как так можно не желать учиться!

А потом появился токсикоз!

Однажды вечером, когда я только ещё собирался насесть на омегу с писаниной (переписывали рецепты из кулинарной книги), Эльфи, сидя за столом под ярким светом осветительного шарика, в своё время утащенного нами из замка, вдруг схватился ладошкой за рот, его согнуло, он едва успел распахнуть в морозную ночь дверь дома, как его вывернуло на снег за перила веранды. Ужин оказался на улице.

Озябший и побледневший омега вернулся за стол и со слезами на глазах уставился на меня:

— Что со мной, оме?

Токсикоз с тобой, хороший мой, токсикоз.

Оно, конечно, неприятная штука, но что теперь сделаешь. Эльфи не относился к тем счастливчикам из 10 % популяции самок-самцов (по меткому выражению Ухоо), которые не подвержены токсикозу во время беременности.

Поэтому все прелести ранних сроков беременности мы познавали с ним вместе. Рыба из рациона была исключена — её запах особенно выворачивал омегу. Говядина и свинина попали в ту же категорию. Дичина не заходила ни в каком виде. Оставалась птица. Крупы, овощи и птица. Путём перебора мы с ним выяснили, что относительно легко его организм переносит только курицу. Домашнюю курицу. Дикие куриные — рябчики, тетерева и глухари не годились. И я мотался в город на базар за курами. Надоели они мне хуже горькой редьки. Белок нужен ребёнку, а Эльфи сейчас может есть только курятину. Дома мы с ним другого мяса не готовили — я опасался рвоты от запаха неподходящих продуктов. Запасы предусмотрительно заныканных по моему приказу Дитричем риса и гречки потихоньку изымались в мою пользу. Управляющий был проинструктирован и не пытался искать причин, по которым со склада вдруг неведомым образом исчезает крупа — я понемногу таскал её телепортацией.

Прошло ещё несколько дней. Я мотался в город через кордегардию, но никто из стражи не отваживался сопровождать меня, Ханс так искусно прятался, что я его не видел вообще — поэтому на базар я ходил один. Но возникли проблемы — стоило мне появиться на базаре, как вокруг меня образовывался пустой круг — люди шарахались — слухи о Чёрном человеке расползлись по маленькому городку. И я тренировался. Тренировался в отводе глаз, в гипнозе, причём, отвод глаз и гипноз были массовыми — три-четыре человека, иногда больше. Помнится, в замке отвод глаз действовал только на одного человека. А здесь я поневоле шагнул вперёд. Прикинувшись ветошью, слушал, что