Спаси нашего сына - Гузель Магдеева

И подешевле.

— Тут нет ничего нормально. Ты опять будешь варить мне пустую кашу? Почему ты вечно кормишь меня кашей? А сама где-нибудь ешь нормальную еду, только бы со мной не делиться! Я хочу мяса, хочу яблоки, сливу!

— Я тоже хочу яблоки и сливу, — знаю, что нельзя отвечать, но все равно не сдерживаюсь.

— Ты моришь меня голодом! Ты хочешь сжить меня со свету, а потом жить здесь со своим байстрюком! Неблагодарная!

Тетя Мила специально повышает голос, чтобы соседи слышали. Скандалы она закатывает мастерски, и всегда привлекает к ним чужих людей, иначе — неинтересно.

Я прячусь в ванной, чтобы не слышать ее слов, закрываю дверь на шпингалет и устало прижимаюсь к ней.

Ребенок пинается настойчиво, и я шепчу ему:

— Ее нужно пожалеть, она не виновата, мой хороший.

Тетя Мила — родная сестра моего папы.

Она приезжала к нам в гости, всегда красиво одетая, с уложенными в прическу волосами. От нее пахло вкусными духами, тетя Мила любила и умела красиво одеваться, и всегда баловала меня подарками. Все самые красивые куклы и игрушки, моя первая Барби — все это досталось мне от нее.

Когда я родилась, ей исполнилось сорок три.

Через семь лет, перед первым классом, мы поехали к тете на юбилей. Она жила у моря, мы останавливались у нее каждый год и месяц я купалась, бегала по пляжу и собирала ракушки. Это было самое счастливое воспоминание из детства.

До города, в котором жила тетя, оставалось всего немного, и папа, несмотря на то, что был поздний вечер, решил поднажать. Моросил мелкий дождь, я спала на заднем сидении, обнявшись с мягким медведем, с которым не расставалась.

А дальше — дальше была авария. Все, что я запомнила о ней — громкий скрежет металла, а потом наша машина перевернулась, и мир замелькал, встав с ног на голову несколько раз подряд.

Пахло гарью и чем-то неприятным, от этого запаха сжимался предательски желудок и становилось страшно. Мою левую ногу зажало между сидениями, лодыжка попала как в тиски, я не могла ею пошевелить.

— Мам, — позвала я, боясь расплакаться, — пап! Нога!

Но ответить было уже некому.

Я осталась жить с тетей Милой.

Она заменила мне и мать, и отца, своих детей у нее не было. Тетя заплетала мне косы, учила играть на пианино, на утренниках всегда сидела на первом ряду и громче всех хлопала.

Тетя Мила окружала меня любовью, как могла и я любила и ценила ее в ответ. Но пару лет назад ее поведение изменилось. Она стала забывать, куда кладет вещи, могла выйти на улицу в ночной рубашке. Аппетит стал неуемным, а в речи проскальзывали странные фразы.

О том, что тетя медленно сходит с ума, первым мне сказал молодой терапевт, заменявший участкового врача.

Я помню его жалостливый взгляд и слова:

— Дальше будет только хуже. Послушайте, можно сдать ее в лечебницу, переведете туда пенсию, за ней будет осуществляться уход…

Я жмурюсь сильно-сильно, чтобы его слова не проникали внутрь меня, не отравляли своим ядом. Как это — сдать в лечебницу? Как больное животное? Она же человек? Она воспитала меня, учила писать, читать, она ночами шила наряды для моих кукол, и не у кого во дворе больше не было таких красивых игрушек.

— Нет-нет, — говорю я, отступая, пока лопатки не касаются стены, — нет.

Терапевт пожимает плечами:

— Дело ваше, никто не заставляет.

Жить с тетей стало тяжело.

Ей всегда хотелось есть, чувства насыщения она не испытывала, а еще тетя стала очень подозрительной. Мне она не доверяет, ей всегда кажется, что я пытаюсь обмануть ее, «сжить со свету». Об этом она рассказывает соседским бабушкам, почтальону, участковому, любому человеку, готовому ее выслушать. А еще тетя потихоньку распродает вещи из дома.

Сначала я не обращала внимания на то, как исчезают красивые статуэтки, старинные маленькие часы, тяжелые медные подсвечники. И только когда она умудрилась вынести в ломбард огромный телевизор, заложив его за копейки, я поняла, что не знаю, что с этим делать.

В институте пришлось перейти на заочное: оставлять тетю надолго нельзя, да и денег не хватало.

А тут еще — беременность…

Я мою, наконец, руки и выхожу из ванной. Тетя стоит на кухне, повернувшись ко мне спиной, и доедает быстро-быстро банан. Я вижу, что из трех остался один, два она уже успела съесть.

Я ничего не успеваю сказать, — звенит дверной звонок.

Я готовлюсь к тому, что пришел кто-то из соседей и будущий разговор ничего приятного не сулит. Почти после каждого концерта, который закатывает тетя Мила, они приносят к нам по доброте душевной еду, смотрят на меня с осуждением, подолгу сидят на кухне, обсуждая, какая я неблагодарная.

Теперь поводов обсудить меня добавилось — живот уже не скрыть не под одним, даже самым широким платьем.

Я распахиваю дверь, уже готовая дать отпор любому появившемуся: хватит на сегодня нервотрепки. Я сегодня узнала, что жду сына, что мой ребенок здоров и развивается, как ему положено.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Этот день должен запомниться не чужими, кисло пахнущими щами, и не скандалом с тетей.

По крайней мере, мне так хочется. Когда хороших новостей мало, их начинаешь ценить особенно.

Но на пороге стоит не тетя Таня.

Двое мужчин, которых я вижу впервые. Крупные, в темных очках, они занимают собой весь лестничный пятачок на три двери.

— Вы к кому? — спрашиваю я.

Ни у меня, ни у тети нет таких знакомых, единственное, кем они могут быть — работниками ломбарда. Если тетя заложила в очередной раз телевизор, который я еле смогла выкупить недавно…

— К себе, — отвечает, расплываясь в улыбке тот, что стоит ближе ко мне. Его несвежее дыхание долетает до моего лица, и я чувствую легкую тошноту. Пока не понимаю, что происходит, но отчего-то становится жутко и страшно.

Этот страх необъяснимый, иррациональный. Я вглядываюсь в мужское лицо с мясистым носом, покрытым сеткой капилляров, с глубокими порами. На нем футболка, джинсы, ботинки с острым, чуть отбитым временем и неправильной походкой, носком.