Сейчас. P.S. С меня хватит. Книга 2 - Яна Рихтер

двух людей такая сильная духовная связь, то всегда чувствуешь, когда другой умирает. Я не чувствовала абсолютно ничего. Как будто он по-прежнему был в Японии, просто его рабочая поездка затянулась итог вот-вот вернётся. В моей голове Дима был жив. Возможно, что-то случилось и ему пришлось исчезнуть. Но когда всё наладится, он обязательно вернётся. Он мне обещал. Вот-вот раздаться звонок в дверь, а на пороге будет стоять он, ослепляя меня своими звездами в глазах, со своей кривоватой улыбкой и сильными руками. Я скучала по нему. Я настолько остро ощущала его отсутствие в моей жизни, что без него мне не хотелось дышать.

Боль заползла ко мне под кожу и срослась со мной, она была сравнима с ощущением, когда тебя загоняют иголки под ногти – она была невыносима.

Накануне моего первого дня учебы, сидя на краю ванны, глотая слёзы, я закрашивала черной краской последние лучи солнца в моих волосах. Вся моя жизнь – сплошной черный цвет. Черные волосы, черная одежда, черные мысли. Чёрный цвет заполнял меня до краёв.

В сентябре первый раз вошла в аудиторию Дальневосточного Государственного Университета, в котором мне предстояло провести ближайшие пять лет. Я была опустошена. Мне не хотелось ни с кем знакомиться, ни даже разговаривать, я, наверное, была самой мрачной студенткой первокурсницей факультета журналистики.

Я шла по длинному коридору главного корпуса университета и ловила себя на мысли, что прямо сейчас в этот момент исполняется моя мечта. Только в моей мечте нас было двое.

Я поселилась в квартире Доброго на улице Уборевича. Каждая мелочь в квартире напоминала мне о Диме, и я не хотела ничего менять. Я едва находила силы встать утром с кровати, а после занятий я приходила домой, надевала его футболку, сотый раз включала «Ромео + Джульетта» с Ди Каприо и ревела.

В голове мелькали кадры – его улыбка, его безупречно красивая рука на руле, его профиль, его синие глаза. Я почти ощущала его дыхание на моей шее, его пальцы, скользящие вдоль моего позвоночника, ладони на моей талии. Тактильно я помнила ежик его волос, прикосновение к небритой щеке. Меня до сих пор преследовал его запах. Часто я брала его рубашку, вдыхала его запах и задерживала дыхание. Я дышала им. Добрый приходил ко мне во сне, в такие моменты я не хотела просыпаться, я мечтала видеть этот сон, не просыпаясь, до конца моих дней.

Я мыла голову его шампунем, я пила кофе из его кружки, я даже разговаривала с ним, когда мне становилось совсем плохо. Я была похожа на тень. Я не отвечала на телефонные звонки, ни с кем не встречалась, и вообще редко выходила из дома.

Всё, что принадлежало Доброму и что возможно было продать, Саня Злой продал в ноябре. В первый день зимы он перехватил меня после занятий во дворе университета и без особых объяснений сунул в руки конверт с деньгами. Я стояла на ветру, прижимая конверт к груди, и в моем сознании стучали мысли. Вот и всё, что у меня осталось от моего медведя. Кучка цветных бумажек и изображением американского президента. Хотелось выть зверем от этой суровой правды. Но, учитывая, что в августе случился дефолт, и деньги резко обесценились, я сдержала себя в порывах сжечь эту грёбанную валюту, и сложила конверт в сейф.

Незаметно пролетела моя первая зачетная неделя. В новогоднюю ночь я приняла «Фенозипам», закрылась дома, отключила телефон и легла спать в девять вечера. Ночью мне приснился Добрый, он держал меня за руку. Когда я открыла глаза, я продолжала чувствовать тепло его руки в моей ладони. После пробуждения я лежала в кровати до вечера, потому что мне казалось, что Дима приходил ко мне ночью в мой сон, и мне хотелось как можно дольше сохранить ощущение его присутствия.

На автопилоте я сдала зимнюю сессию. Как заведённая, я учила, сдавала, снова учила. Но если кто-нибудь спросил бы меня, какие предметы мы проходили в семестре, я бы не ответила.

Монотонно, день за днём, приближалась весна. После занятий я ставила в плейер кассету с нашими рок-балладами и шла гулять на Корабельную набережную. Садилась поодаль от людей и часами смотрела на море. Антидепрессанты не помогали. С наступлением весны я бросила посещать психотерапию, от неё не было никакого толку.

Летнюю сессию я сдавала так же, как и зимнюю – на автопилоте.

Июль и половину августа я провела у родителей. Ничем особенным то лето мне не запомнилось, кроме пляжных вечеринок и алкоголя. Я вдруг узнала, что после бутылки вина боль утраты перестаёт быть такой сильной, она притупляется, и у тебя вдруг открывается способность говорить не о своей потере, вообще не думать об этом. Ты даже танцевать можешь. Саня Злой был прав, алкоголь это «Лидокаин» для сердца, а похмелье продлевает действие анестезии, потому что не можешь думать ни о чем, кроме того, что твоему телу хреново. Это были полтора месяца, когда я иногда могла дышать без боли. 15 июля я взяла плед, сигареты и весь день провела на пляже, в тумане.

В первых числах июля родители сообщили мне о принятом решении покинуть регион. В начале года отцу предложили работу Мурманске, он уже полгода жил на два дома, они планировали переезд в конце августа. Переезжать в Мурманск с ними я отказалась. Поэтому в последний день лета мы попрощались в аэропорту Кневичи и пообещали друг другу, что я обязательно приеду следующим летом на каникулы.

В начале сентября мне предстояло ещё одно расставание. В аэропорту я прощалась с Лёхой Доктором, который улетал в Москву. Ему сделали предложение, от которого он не мог отказаться – ему предложили место в Медико-хирургическом центре им. Пирогова, поэтому Лёха в две секунды закинул свои вещи в чемодан и помчался в аэропорт. Я обняла его на прощание, чмокнула в щёку и пожелала удачи на новом месте. Ещё один кусочек моего разбитого сердца покидал меня вместе с моим другом.

С началом сентября я с головой окунулась в учёбу.

2

– Малая, – окликнул меня мужской голос, когда я вышла из ворот университета и направилась в сторону автобусной остановки.

Я вздрогнула и обернулась. Рядом с припаркованной у тротуара ярко-красной Toyota Celica с тонированными стеклами стоял Андрей Корсак. Я кинулась к нему и уткнулась лбом в бритый подбородок, мы обнялись. Лёха Доктор говорил мне перед отъездом, что Шерхан собирался вернулся во Владивосток, но