Без ума от истребителя - Эли Хейзелвуд

— Прекрасная? Оу, Лазло, я и не знала, что ты запал на… Ах ты сукин сын! — Он провернул клинок в моей плоти, а это очень больно, вообще-то. С другой стороны, это дало мне возможность дёрнуться в его объятиях и сымитировать судорогу, чтобы достать свой кинжал из-за пояса.

Который я затем с наслаждением вонзила ему в бок.

Глухой стон из его груди был музыкой для моих ушей.

— Теперь мы квиты, — процедила я сквозь зубы.

— Уверена? — на лице Лазло не дрогнул ни один мускул. Истребители тоже не устраивали трагедий из-за «лёгкого» ножевого ранения. — А что будет, когда взойдёт солнце? Ты у меня в ловушке.

Я хмыкнула, игнорируя кровь, сочащуюся из уголка рта.

— До рассвета шесть часов. Надеюсь ты придумал, как интересно скоротать это время.

Его губы едва заметно дрогнули.

— Мы можем предаться воспоминаниям. К счастью, у нас их достаточно.

— Да, к счастью. Например, тот случай, когда ты пытался убить меня в Константинополе. Или тот раз, когда ты пытался убить меня в Лампанге. Или вот в том дворике в Венеции. Или в Саскатуне, где — и ты, возможно, начинаешь замечать закономерность — ты тоже попытался…

— Молчи, Этельтрита, — его тон был резким, даже несмотря на слабую улыбку. Он истекал кровью, и её аромат достиг меня: насыщенный, металлический, неземной.

Слюна собралась во рту, и я не могла понять, как можно чувствовать такой голод, пока мои внутренности превращаются в фарш.

Какого чёрта кровь истребителя так потрясающе пахнет?

— Тебе придётся вырубить меня, если хочешь, чтобы я молчала до рассвета.

— И лишить себя твоей компании? — цокнул он языком. — Ни за что.

— Да ну? Что ж, позволь напомнить: если ты доведёшь дело до конца, тебе придётся обходиться без моей компании гораздо дольше, чем…

— Извините, можно вас?

Мы синхронно обернулись, поражённые не только голосом с английским акцентом, но и тем, что при повороте мой лоб скользнул по губам Лазло, что неприятно напоминало поцелуй.

По спине пробежал холодок.

— Мы из Би-Би-Си и услышали, что вы говорите по-английски. Можно взять у вас интервью и узнать ваше мнение о событиях сегодняшней ночи?

Мы с Лазло уставились на журналистов, слоняющихся в тёмном переулке, потеряв дар речи.

— Сэр? Мэм? Вы ведь говорите по-английски?

Позади него стояла женщина с портативной камерой, и идея, как лампочка, загорелась в моей голове.

— А как же, — ответила я ослепительной улыбкой. Высвободила руку, зажатую между нашими телами, вытерла кровь с губ, а затем мягко толкнула его в плечо. — Милый, отпустишь меня ненадолго? — я надула губки, от души наслаждаясь тем, как стиснулись его зубы. — Я хочу дать интервью Би-Би-Си. Хочу, чтобы меня показали по телевизору.

— Замечательно, мадам. Не пройдёте ли вы с нами вон туда, в угол? Там освещение получше.

Интересный факт об истребителях: у них есть свой руководящий совет. И поговаривали, Гильдия Хеллсинг не приветствовала убийства на публике, тем более, когда они попадали в объектив. Люди, в конце концов, существа хрупкие — я имела право это говорить, ведь сама когда-то была человеком. Узнай они, что среди них ходят вампиры и их истребители, реакция была бы предсказуемой: помчались бы в продуктовый, скупили всю тушёнку и туалетную бумагу, а потом забаррикадировались бы дома навсегда — подняли бы слишком большой переполох и лишили меня пропитания.

Нет уж, мне такое не подходит.

Таким образом, начиная с двадцатого века Гильдия запретила истребителям убивать нас на глазах у публики. И этим самым они спасли мне жизнь.

— Ну же, милый, — сказала я сладким голосом, глядя в ледяные, как гранёное стекло, глаза Лазло. — Потом поцелуемся, ладно?

Его «да» было очаровательно ворчливым рыком. Я постаралась не поморщиться, когда он развернул нас так, чтобы никто не увидел, как он вынимает клинок из моего живота. Я проделала то же самое со своим ножом и бросила взгляд вниз, чтобы убедиться, что крови не видно на тёмной рубашке.

Тем временем камера продолжала снимать.

— Знаю, ты ненавидишь быть в центре внимания, сладкий пирожочек. Почему бы тебе не подождать здесь, пока я поговорю с журналистами? — Рубашка Лазло была светлее моей — непрактичный наряд для охоты. Он не мог пойти за нами к лучшему освещению, и прекрасно это понимал.

— До скорого, стало быть, — сказал он, сурово нахмурив брови.

— Ладно. Возможно, это будет не скоро. Извини!

— Лишь бы ты не досталась никому другому до меня, Этельтрита.

— О, не переживай. Я всегда берегу себя только для тебя.

Так я и ушла от Лазло Эньеди в ту ночь 9 ноября 1989 года.

Идя бок о бок с журналистами, я один раз оглянулась на Лазло, чтобы одарить его своей наиболее ехидной и раздражающей ухмылкой. Он был там, где я его оставила, всё ещё с мрачным видом рассматривая свой кинжал. Заметив мой взгляд, он поднёс лезвие к лицу. И с улыбкой, лишённой тепла, принялся слизывать с него мою кровь.

Это было…

Ну. Просто было.

Среди прочего это был последний момент, когда мы находились так близко к друг другу. С тех пор я пару раз пересекалась с Лазло: на праздновании двухтысячного года в Лос-Анджелесе, в начале нулевых в Юго-Восточной Азии, после возобновления фестиваля Lilith Fair в 2010-м. Но никогда не было такой тесной встречи, как тогда в Берлине, и я всегда умудрялась улизнуть, прежде чем он успевал подойти.

До сегодняшнего дня.

Сегодня, почти тридцать шесть лет спустя после той ночи в Берлине, его руки крепко обнимают меня, а тело нависает тяжёлым покровом, и, кажется, его единственная цель — заслонить меня от солнца.

Сегодня Лазло Эньеди спас мне жизнь.

Глава 2

Моя мать не воспитала слабачку.

Впрочем, она вообще меня не воспитывала. Она отправила меня в аббатство1, как только родился мой брат, пообещав Святому Фурсею: если мой отец получит наследника, о котором так мечтал, она посвятит жизнь старшей дочери набожности и служению. Дорогая матушка была очень щедра на обеты, особенно те, что требовали жертв от других.

К несчастью для меня, старшей дочери, о которой идёт речь — и, скажем прямо, ещё большей бедой для аббатисы — уж очень я оказалась неподходящей для монашеской жизни. Не то чтобы я была бунтаркой или негодяйкой: на это требовались хитрость, старания или продуманный протест, а малышка Этельтрита была для этого слишком рассеянной и увлечённой звёздами фантазёркой.

Конечно, это само по себе считалось проблемой, потому что я постоянно желала вещей, несовместимых с моей судьбой.