Паранойя. Бонус - Полина Раевская

— Тогда приготовься, Настюш, по первому моему щелчку сосать, — заявляет он с ухмылкой. Поскольку я уже давно привыкла к его пошлым шуткам, то меня они ничуть не смущают.

— Очень смешно, — закатив глаза, отстраняюсь. — Тебе пятнадцать, Сереж?

— А причем тут я? — пожимает он плечами. — Ты же сама говорила: “нет проблемы с мужиком, которую нельзя решить минетом”. У тебя проблема, маленькая, так что либо решай, либо не дрочи мозг.

— А-а, то есть это только мне надо, получается?

— Ну-у, это же не моя была идея, — продолжает он насмешничать, но мне нифига не смешно.

— Короче, понятно, — припечатываю раздраженно, отчего Долгов морщится, как от зубной боли.

— Вот только не начинай.

— Я и не начинаю, просто смотреть, как ты корчишь из себя агнца, отданного на заклание — мало приятного.

— А что я должен, ссать единорогами?

— Причем здесь это? Просто ты мог…

— Что? Сделать вид, что охуеть, как рад в пятьдесят с лишним лет менять свои привычки?

Его ироничный тон окончательно выводит меня из себя.

— А зачем, простите, мы тогда поехали в клинику? Сразу бы сказал, что тебе это все никуда не уперлось! У меня что, по-твоему, дел больше никаких нет, кроме как мотаться просто так по врачам?

— Насть, ты вечно путаешь горячее с тяжелым, а я виноват, — вздыхает он так, словно вся тяжесть этого мира опустилась на его плечи. — Я же тебе сказал, я не против. Давай рожать. Но жрать хуй пойми, какую “безлактозную, безглютеновую” новомодную дрянь, трахаться по расписанию и дергаться от того, что нельзя покурить, меня вообще не прикалывает. Я курю с тринадцати лет!

— Серёж, я прекрасно понимаю, что это не просто, но речь о здоровье нашего ребенка и твоем, если уж на то пошло…

— Да, еб твою мать! Ты меня вообще слышишь? — едва ли не со страдальческим стоном перебивает он. — Я тебе не сказал “нет”, просто не надо ждать от меня восторгов.

— А что, это так сложно — порадовать меня и проявить хоть какое-то воодушевление?

— Да нет, Настюш, несложно. Тем более, если ты будешь своим ртом приводить аргументы другого порядка, — как ни в чем не бывало садится он на своего конька. Я закатываю глаза, он же продолжает. — Но чисто ради интереса, почему, чтобы бабе было хорошо, мужику обязательно должно быть плохо?

— Может, потому что мужику не следует жениться на “бабе” младше себя вдвое? — парирую язвительно. Такие рассуждения меня просто вымораживают. Зато Долгову что ни скажи, все по барабану.

— Ну, тоже верно, — хмыкнув, соглашается он, — надо было искать втрое младше. Чтоб нудить начала, аккурат, к моим похоронам.

— Я не нудю… Или правильно — нужу?

— Правильно — заёбываешь, причем конкретно.

— Да иди ты, — насупившись, отворачиваюсь к окну, но тут слышу чирканье зажигалки и вперяю в Долгова возмущенный взгляд. — Ты же согласился бросить.

— Согласился, — словно издеваясь, делает он демонстративную затяжку да с таким удовольствием и пафосом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. — Но при условии…

3

Сережа многозначительно опускает взгляд и, вновь затянувшись, смотрит на меня сквозь дым и хищный прищур так, будто в это самое мгновение грязно имеет в своих похотливых фантазиях.

Смешно признаться, но я вдруг, как и в первый год знакомства, ведусь на эту похабщину. Да что там? Она меня возбуждает, хотя я давно уже воспринимаю Сереженькины дикие повадки, как само собой разумеющееся, а порой, и вовсе не замечаю. Сейчас же, будто шоры спадают с замыленного бытом взгляда, и передо мной не привычная, будничная константа — муж, а снова тот самый загорелый, накаченный мужик в брендовых красных трусах, от прожженной ухмылки которого дрожали колени и голова шла кругом. Нынче, конечно, голова кругом не идет. Все-таки мне не восемнадцать и секс с Долговым давно уже не событие, а рутина. Однако внизу живота обжигающе-сладко сжимается, и между ног, будто влажным, горячим языком лижет желание. Я хочу моего похотливого, озабоченного мужика: его пошлый, развязный шепот, умелый язык и большой, горячий член.

Боже, это звучит адски кринжово! Долгов наверняка ржал бы до слез, если бы услышал мои мыслишки. Впрочем, мне и самой смешно. Но, что поделать, если так и есть. Не корчить же из себя ханжу и неприступную крепость. Хотя, конечно, для вида не мешало бы возмутиться. Однако, лучше обуть муженька на его же условиях. В конце концов, он ведь пытается сделать то же самое, хотя на самом деле минет ему постольку — поскольку. Точнее, Долгов просто знает, что всегда его получит, если захочет. Но вот оставить последнее слово за собой, поиметь, что как говорится, хоть клок шерсти — в этом весь он — рвач до мозга костей. Но и мы тоже не пальцем деланные. Переняли опыт. Так что не сегодня, Сергей Эльдарович.

— Окей, выбрасывай, — отзеркалив его усмешку, киваю на сигарету и демонстративно принимаюсь за пуговицы на пиджаке. Долгов, на мгновение замерев, удивленно хмыкает.

— Так просто? — тянет он время, собираясь сделать очередную затяжку, но я перехватываю его руку и, глядя ему в глаза, осторожно, помня ошибки прошлого, высвобождаю сигарету из его пальцев.

— А почему бы и нет? — выбрасываю ее в окно и, пошло облизав губы, опускаюсь на колени между Долговских ног, сразу деловито принимаясь за пряжку его ремня. — Я так прикинула… То за “спасибо” делала, а теперь с преференциями. Кто-кто, а я точно в накладе не остаюсь, чего не скажешь о тебе…

Я с довольной улыбкой провожу ладонью по уже вздыбленной ширинке — кажется, кого-то завели разговоры, — и, не спеша, расстегиваю ее. У Долгова вырывается хриплый смешок.

— Без лоха и жизнь плоха, да, Настюш? — понимающе рокочет он и, аккуратно намотав мои волосы на кулак, ощутимо сжимает, заставляя запрокинуть голову.

Глаза в глаза, и между нами, как и всегда, вспыхивает пожар. Я вижу его блики в синеве любимых глаз, чувствую в крови и стискиваю бедра от накатившего сладкой волной вожделения.

— Завелась уже, да? — заметив мою возню, дразнит Сережа. Но меня уже давно не смущает быть откровенной в своих желаниях. Он сам меня этому научил.

— А ты нет? — сжав через хлопок трусов его член, тянусь за поцелуем, не обращая внимание на боль в затылке.

— Я всегда заведенный рядом с тобой, — выдыхает он мне в губы и,