Вилья на час, Каринья навсегда - Ольга Горышина

— Ты сама играешь? — не унимался сосед.

— Нет, — мотнула я головой. — Я танцую. Обожаю вальсы Фредерика Шопена. А ты? — спросила я, радуясь, что в английском можно не выкать.

— Играю. Даже сочинял когда-то. Тебе знакома маленькая ночная серенада Моцарта? — Я кивнула, чтобы меня не приняли за абсолютную невежду. — Так вот, я имею к ней некоторое отношение, потому что однажды набрался храбрости отослать свое сочинение на венский адрес Моцарта. Увы, я так и не получил ответа. К лучшему, наверное!

Я кивнула и бросила взгляд на рояль. Пианист продолжал поправлять ноты. Скорее бы уже заиграл! Не хочу убеждаться в том, что единственный австрияк, который захотел со мной поговорить, оказался сумасшедшим. Я-то не отправляла записи своих танцев на калифорнийский адрес покойного Патрика Суэйзи!

— Услышав позже эту серенаду, я сразу узнал отголосок своего творения. Так гений вежливо показал мне, как нужно писать музыку. Я уже и сам к тому времени понял, что ни на что не гожусь, и бросил сочинять. Правда, перед смертью Вольфганг прислал мне оригинал пятой части, поэтому издатели и не смогли отыскать пропажу. Он не желал присваивать себе мое творение, хотя и переставил местами все ноты. Ладно, тебе, вижу, не интересно…

Сосед махнул рукой, сразив меня наповал холеностью рук: ноготок к ноготку — он точно музыкант.

— Давай попытаемся насладиться сочинительством другого признанного гения, — закончил он уже под музыку.

Мне хотелось отсесть подальше, но стулья стояли слишком плотно друг к другу. Благо еще сумасшедший больше не мешал окружающим своим бредом. А, может, это я просто не так поняла его английский?

2.

— Можно пригласить тебя на вальс?

Я непонимающе уставилась на протянутую руку, а потом так же в лицо Альберта — он улыбался. Я тоже улыбнулась. И зря! Он тут же нашел мои пальцы и сжал с такой силой, что мне их было уже не вырвать. Наши стулья стояли последними в ряду, и он довольно легко и быстро вытащил меня к дверям, где оставалось довольно много свободного пространства. Плащ, свалившись с коленей, остался дожидаться меня на полу. Лицо теперь явно пылало ярче платья, ведь на нас не обернулся только пианист. А Альберту не было дела до любопытных, он уже вывел меня на первый круг, и я успела подумать, что моему Димке после стольких лет тренировок было до него, как до луны. Как мы вообще кубки какие-то получали… Правда, когда это было?

В пятнадцать Димка бросил танцы, заявив, что не станет краситься, как девчонка, и укладывать гелем волосы. Пришлось и мне уйти, но мы продолжили танцевать в постели. И вот после стольких лет… Как можно было бросить меня? Не просто бросить, а уже после подачи заявления в ЗАГС. Даже не пошел его забирать: махнул рукой — если не придем, кто ж нас зарегистрирует. А так я могла бы быть ему официальной женой уже неделю.

Альберт великолепно чувствовал музыку. Наверное, не так тонко, как Моцарт с Шопеном, но не давал мне и единого шанса наступить на его начищенный ботинок или встретиться со спинкой какого-нибудь стула. Перерыв между вальсами показался мне слишком коротким — видать, потеряла сноровку. Или дыхание сбилось из-за серых глаз моего партнера. Я не должна была в них смотреть, но без судей могла нарушить все правила и приличия. Щеки успели побелеть, теперь горела талия. Там, где лежала его рука. Я почему-то была уверена, что пальцы той, что за спиной, он сложил в фигу… Да, я мечтала не о том, о чем положено мечтать брошенной невесте. О, нет, я мечтала именно о том, что потребовала от меня разумная тетя Зина. Мой взгляд перенял наглость сумасшедшего австрияка или забрал ее всю, потому что теперь в серых глазах светилась растерянность. Еще один вальс. Сколько их там в программе? Зря я не прочитала ее заранее. Короткое платье кружилось веером, и все хорошие мысли улетали в тартарары.

Не знаю, чему народ больше аплодировал — музыке, танцам или моему нижнему белью, но я первым делом подняла плащ и закуталась в него, стараясь не сожрать оставшуюся на губах помаду.

— Благодарю за танец, Виктория!

Альберт даже поклонился. Я тоже присела в реверансе и поспешила к двери — только бы на лестнице не оступиться, но чертовы каблуки подвели, да холеные руки удержали от падения и подняли в воздух. Альберт с головокружительной скоростью сбежал со мной вниз — под подошвами начищенных ботинок ступеньки слились в одну бегущую ковровую дорожку. Димка не рискнул бы такого сделать, да я бы и не далась. А тут у меня не спросили разрешения, да я и не успела бы отказаться. И, признаться, не жалела об этом, стоя на твердой земле.

— Иногда надо делать глупости, — улыбнулся Альберт, одергивая платье и плащ.

Я все старалась сменить нынешний цвет лица на цвет телесных колготок, но щеки продолжали пылать. Какую глупость он имел в виду: вальсы или пробежку по лестнице? Или… Ту, которую мы пока не совершили? Нет, нет… У меня просто закружилась голова, и лишь поэтому я вышла из дворца под руку с этим сумасшедшим. Длинный темный плащ укрыл серый пиджак и придал своему владельцу дополнительный шарм. Хотелось верить, что я составляла Альберту неплохую пару. Пускай почти что без помады.

— Уже довольно поздно, чтобы идти куда-то одной, и слишком рано, чтобы я просто проводил до гостиницы. Как насчет легкого ужина с бокалом вина и милой беседой?

Он знал, что я соглашусь. Он видел, какой надеждой горел мой взгляд. Меня растоптал один танцор, так пусть же другой закружит в танце до самых небес. Подарит крылья хотя бы на час. Я не буду жалеть после его ухода. Но буду рыдать, если по глупости потеряю этот вечер.

— Если беседа будет такой же великолепной, как и вальс… — составила я первую свою длинную фразу и покраснела.

Пусть он спишет это на акцент. Он у меня действительно страшный, потому что это скрежет зубов брошенной женщины.

— О… — протянул Альберт. — Она будет всяко лучше услышанной нами музыки, потому что я расскажу тебе про свою встречу с Моцартом.

Я кивнула и крепче взяла под руку