Измена. Я (не) вернусь! - Мила Реброва

Руки дрожали.

Я делала вид, что всё в порядке. Надо же как-то жить.

Кира и Надя с утра смотрели мультики, и, слава Богу, не задавали вопросов. Но они обязательно начнут. Не сегодня, так завтра.

Как объяснить детям, что их отец выбрал другую семью?

Громкий звонок в дверь пронзил утреннюю тишину.

Я вздрогнула.

Открыла.

На пороге стояла мама.

Тёплая, светлая, с доброй улыбкой, как всегда. В одной руке держала сумку, в другой — контейнер с пирожками.

— Алёнушка, милая, привет! — она шагнула ко мне, чмокнула в щёку. — Испекла вам пирожки. Вадиму любимые, с мясом. Ну что ты стоишь, помоги матери занести!

Я замерла.

Любимые пирожки Вадима.

— Доченька, что с тобой? Ты какая-то бледная…

Я не успела ничего сказать, она уже прошла на кухню, поставила контейнер на стол, посмотрела вокруг.

— Где Вадик? — спросила она, заглядывая в коридор. — Вадик, зять мой дорогой, ты где там? Иди пробуй, пока горячие!

Я сжала руки в кулаки.

— Мам…

Она обернулась.

— Что, солнышко?

Я сглотнула.

— Вадима больше не будет.

— Что? — она нахмурилась, потом рассмеялась. — В смысле «не будет»? Ты что, шутишь?

— Он ушёл, мама.

Голос дрогнул.

— Куда ушёл?

— Ушёл, мам. Навсегда.

Она смотрела на меня несколько секунд, потом помотала головой.

— Не говори глупости. Это Вадик. Он тебя всю жизнь любит. Он за тобой с первого класса бегал, надышаться на тебя не мог!

Я закрыла лицо руками.

— Мам, он нас бросил…

— Перестань! Может, ты что-то не так поняла?

— Он собрал вещи и уехал!

Мама замерла.

— Алёна… нет…

— Да, мам. Он сказал, что я больше не могу рожать, что хочет сына. И… и… — меня затрясло, — и у него другая…

Словно плотина прорвалась.

Я разрыдалась.

Бросилась к маме, вцепилась в неё, будто только она могла меня спасти.

— Мам, что мне делать?! Как жить без него?!

Она гладит меня по спине, но я чувствую, как её руки тоже дрожат.

— Нет… Нет… — она шепчет, качая головой. — Вадик так не мог. Не мог, доченька…

Но её голос тоже ломается.

Я всхлипываю.

— Мог, мама. Он ушёл.

— Это не может быть правдой, это какой-то сон…

— Я тоже так думала…

Мама закрывает рот ладонью.

Глаза у неё наполняются слезами.

И вот уже не только я плачу.

Она тоже.

Мы стоим в кухне, обнявшись, и рыдаем в голос.

Хорошо, что девочки в детской и ничего этого не слышат.

* * *

Мы долго сидели в кухне.

Я всхлипывала, уткнувшись в мамино плечо, а она гладила меня по голове, тихо повторяя одни и те же слова:

— Этого не может быть.

— Нет, Алёна, он так не мог…

Но он мог.

Он ушёл.

Мама тяжело выдохнула, обняла меня крепче.

— Как же так… Господи, как же так…

Я слышала, как её дыхание сбивается, как оно становится прерывистым. Она тоже не верит. Ей тоже больно.

Потому что для неё Вадик всегда был не просто зятем.

Для неё он был сыном.

Я закрыла глаза.

Помню, как ему было шестнадцать. Как они с родителями возвращались с дачи. Как их машина попала в аварию.

В один день Вадим потерял всех.

Я тогда ничего не понимала. Мне тоже было шестнадцать, и в моём мире такого просто не могло случиться.

Но оно случилось.

Помню, как он стоял в дверях нашей квартиры, такой потерянный, с опущенными плечами и пустым взглядом.

Помню, как мама прижала его к себе, погладила по голове, как маленького.

— Теперь ты наш, Вадик, — сказала она тогда.

Он молчал.

Но обнял её в ответ.

С того дня мама стала для него второй матерью. А он — сыном, которого у неё никогда не было.

Она пекла ему пирожки, проверяла, тепло ли он одет, следила, чтобы он вовремя ел.

Когда мы поженились, она плакала так, будто выдавала замуж сразу двоих детей.

А теперь он предал не только меня.

Он предал её.

Мама медленно отстранилась, посмотрела на меня покрасневшими глазами.

— Он вернётся, — вдруг сказала она, срывающимся голосом.

Я покачала головой.

— Нет, мама.

— Вернётся, — упрямо повторила она. — Он не мог просто так. Не мог.

Она всё ещё не верит.

Она отказывается верить.

Я понимаю.

Но я уже знаю правду.

Он не вернётся.

* * *

Полгода.

Шесть месяцев я жила в этой лжи.

Сначала казалось, что чуть-чуть подождать — и станет легче. Придумаются правильные слова. Найдётся момент, когда можно будет сказать, и это не раздавит их сердца.

Но легче не стало.

Каждый раз, когда девочки спрашивали, когда папа приедет, я улыбалась и говорила: «Скоро».

Каждый раз, когда Кира садилась у телефона, ждала звонка, когда Надя выходила в новой кофте, потому что папа её подарил, у меня внутри что-то ломалось.

Я должна была сказать им правду. Давно.

Но я не смогла.

И теперь момент выбора у меня украли.

— Мам…

Надя стоит в дверях.

Растрёпанные косички, заплаканные глаза, сдёрнутая шапка в руках.

Я даже не успеваю спросить, что случилось.

— Это правда? — её голос дрожит, маленькие пальцы сжимаются в кулаки.

— Что, милая?

— Что папа нас бросил.

Я не дышу.

Сердце резко проваливается куда-то вниз, а в голове только одна мысль: нет. Не сейчас. Я ещё не готова.

— Кто тебе это сказал?

— В школе… — Надя шумно втягивает носом воздух. — Девочка какая-то… Или мальчик… Я не помню. Они смеялись и сказали, что папа ушёл в другую семью. Что у него новая жена. Что… что он больше никогда не вернётся.

Я смотрю на неё и не могу сказать ни слова.

Она ждёт.

Ждёт, что я рассмеюсь, покачаю головой и скажу: «Глупости, милая. Это просто слухи».

Ждёт, что я скажу ей ложь.

Но я не могу.

Я вижу, как в её глазах загорается надежда. Как она ищет подтверждение, что это неправда.

Но я не могу её обмануть.

— Мама… — она делает шаг ко мне, шепчет, словно боится произнести это вслух. — Он правда нас бросил?

Я открываю рот, но слова не идут.

Что я могу сказать?

Что он собрал чемодан и ушёл, не оглянувшись? Что я рыдала ночами, но он ни разу не позвонил? Что я молилась, чтобы он одумался, но его не волновало, как мы тут без него?

Что он выбрал другую семью, другого ребёнка, другую женщину?

Я сглатываю и тихо киваю.

— Да.

Я слышу, как Надя резко втягивает воздух.

И всё.

Она падает на колени прямо в прихожей и закрывает