Предатель. Я выбираю себя - Ирина Манаева

- Может, вам помочь?

- Нет-нет, - максимально изменяю голос, - я примеряю.

Звук отдаляющихся шагов, и вибрация моего гаджета.

«Любимый».

Хочется плюнуть на экран, потом в рожу Привалова, а затем отхватить ножницами рыжие локоны. А лучше побрить её налысо и повесить на шею табличку: «уводит чужих мужей». Кто она вообще такая? Как он её назвал? Капа? Это такая штука для боксёров, что вкладывается в рот? Она эскортница что ли? Что за дурацкое прозвище?

Сбрасываю звонок, чёрта с два я ему отвечать буду, пусть понервничает. Не успеваю убрать телефон, как он звонит снова. От меня дубль два, а потом сообщение.

«Женя, ответь, что случилось? У меня совещание».

Вот же хрен моржовый. Совещание у него в перешёпточной. О чём там нашептали шелка и рыжая? Намереваюсь подняться, чтобы закончить этот спектакль, но дочка выпячивает ногу, и я упираю свою ладонь в её маленькую ступню. Как же я люблю её уже сейчас, хоть никогда и не видела. Поворачиваю голову чуть вбок, пугаясь собственному отражению. Глаза, как у побитой собаки, а лицо такое, как на похоронах.

Но я должна быть гордой и уверенной в себе. Скажу, чтобы катился к чёртовой матери и забыл о фирме моего отца. Да, я заберу всё, что причитается мне и не имеет отношение к нему.

И вдруг понимаю, что всё это происходит прямо сейчас. Не в прошлом, не в воспоминании. Я сижу здесь на восьмом месяце беременности, и слушаю, как мой муж выбирает что-то для другой женщины, когда обещал любить только меня.

Начинает трясти мелкой дрожью изнутри, словно мне холодно, только здесь невыносимо душно. И когда я думаю, что уже хуже быть не может, небо падает на мою голову.

- Привет, это я, - звучит за стеной. – Думаю, дальше нет смысла тянуть. Сегодня же я скажу Лёве, что его беременная жена носит нашего ребёнка.

Глава 3

Если бы я стояла, ноги бы отказали. Но я сижу, чувствуя, как слова входят в сознание, выбивая воздух из лёгких. Не резко, как при ударе, а медленно, тягуче, до последней капли. Словно кто-то открыл во мне невидимый клапан, и всё, чем я была - мысли, злость, дыхание, - начинают вытекать наружу.

Что она только что сказала? Носит НАШЕГО ребёнка?

Бросаю взгляд на живот, испуганно округляя глаза. Как такое возможно? Она сумасшедшая? Этот ребёнок не ИХ, а НАШ.

Ощущаю себя главной героиней фильма ужасов. Нет, это неправда, этого не может быть!

Слова не укладываются в голове. Они вообще никуда не помещаются, как слишком большой предмет, который пытаются занести в узкий дверной проём.

Моргаю, смотрю на стену перед собой, слушая шуршание одежды по ту сторону. Это ведь сейчас было сказано не мне в глаза, чтобы выбить почву из-под ног или зародить страх. Это было сказано кому-то другому, как факт, который уже состоялся. И становится в тысячу раз страшнее.

Я уже почти видела, как отдёргиваю шторку, смотря на их вытянувшиеся от удивления лица, и говорю: «Недобрый день». Эта сцена даже успевает сложиться в голове: короткая, резкая, как удар хлопушки на съёмке.

Но ничего не происходит, потому что рыжая уходит, а я продолжаю сидеть, сжимая в руках ненужный халат, словно между мозгом и мышцами кто-то перерезал провод. Сижу, как приклеенная, будто меня здесь посадили и забыли забрать.

Ребёнок внутри шевелится в который раз, обеспокоенный моим состоянием, и я вспоминаю, как мы вообще дошли до этого живота, до этих толчков, до нашей малышки… Признаться, я даже боюсь давать ребёнку имя…

Сначала была другая беременность, тоже долгожданная. Почти невероятная, потому что до неё были месяцы ожиданий, анализов, каких-то бесконечных «давайте ещё посмотрим», «попробуйте не нервничать», «так бывает».

Я тогда тоже гладила живот, только он был совсем маленький, едва заметный. Мы рассказали родителям и друзьям, и я не могла удержаться, чтобы не купить какую-то вещицу домой. Умилялась, складывала их в ящик комода, пересматривала время от времени и даже выбрала имена: Марк для мальчика и Августина для девочки.

А потом всё закончилось так быстро, что я даже не успела понять, в какой момент перестала быть мамой.

Белая палата, слишком спокойный голос врача и пустота.

Не та, что вокруг. Та, что внутри, когда ты встаёшь - а в тебе уже никого нет, и хочется выть, только слёзы не вымывают той боли, что поселилась внутри – бесконечной и безмерной.

Помню, как вернулась домой и первым делом открыла ящик. Там всё ещё лежали вещи: маленькие носочки, которые я зачем-то купила «на вырост», куча нейтральных ползунков, что подойдут и девочке, и мальчику, молочный плед с медведем, погремушка с жирафом, которая мне безумно понравилась, какая-то нелепая шапочка, потому что она была «ужасно милая».

Я тогда села на пол и не могла закрыть этот ящик, перебирая содержимое, и просто ревела, насколько хватило сил. Трогала вещи и мне казалось, если закрою - окончательно признаю, что всё – малыша больше нет.

Лёва говорил, что нужно отвлечься, что мы попробуем снова, и сейчас медицина творит чудеса. Он говорил правильно, очень правильно в тот момент, может, потому я и не сломалась, что он поддержал.

Потом было ЭКО. Слово, которое раньше казалось чужим, медицинским, не про меня, внезапно стало единственным вариантом счастья.

Уколы по расписанию, гормоны, ожидание. Я тогда жила от процедуры к процедуре. Не мечтала, не представляла, боялась снова что-нибудь купить, даже смотреть на детские отделы не хотела, словно именно это могло помешать нашим планам.

А те первые вещи я собрала в коробку и отвезла в дом малютки, потому что они были куплены именно моему неродившемуся малышу, и эту боль следовало отпустить.

Женщина на приёме спросила:

- Передать кому-то конкретно?

Я только головой покачала. Потому что если бы она спросила ещё что-нибудь, я бы там и разрыдалась. А вышла на улицу и стало физически легче, будто я сделала что-то правильное. И только потом, спустя время, я снова позволила себе поверить, что счастье может вернуться. Что можно ещё раз попробовать стать мамой. Что тело - не враг, и что не всё кончается одной потерей.

Когда тест показал две полоски после ЭКО, я не плакала. Сидела и смотрела на них, не в силах пошевелиться. Я боялась радоваться почти до самого второго триместра, боялась покупать вещи и говорить о