Пламя ада - Кармен Мола

раны от ножей и пуль… Тела напоминали испортившиеся плоды с лопнувшей кожицей. С трудом подавив тошноту, Бардо отвернулся и, пытаясь сохранить самообладание, стал смотреть на водную гладь. Анатаэль его обнял и пояснил: «Тут был мятеж». Вероятно, «Санта Каталина» перевозила рабов. Это был не первый корабль, доставлявший подобный товар в бухту Кочинос, но оба они понимали, что вряд ли на борту клипера было всего десять или двенадцать чернокожих.

И почему трупы свалены в одном месте, а не разбросаны по палубе, что было бы логичнее, если все же произошел мятеж? Они искали выживших, правда, без особой надежды. Проверили кубрик, зашли в капитанскую каюту. Кораблекрушение не пощадило не только людей, но и вещи: подзорная труба, карта, стол были готовы погрузиться в воду и оказаться среди кораллов, чтобы служить новым хозяевам – рыбам.

«Не смотри», – сказал отец, но Бардо поступил иначе, как всегда, когда слышал этот приказ.

В кресле, с руками, привязанными к подлокотникам, сидел капитан – так они решили, увидев его одежду. В первый момент Бардо показалось, что тот жив: его открытые глаза и выражение лица были не как у мертвеца, а как у человека, который испытывает страшную боль. По лбу его стекала струйка крови. «Уходи! Быстро иди отсюда!» – приказал Анатаэль. Бардо рад был бы подчиниться, но тело не слушалось. С головы капитана был снят скальп (позже Бардо заметил, что он, обритый, лежал у ног несчастного), как и верхушка черепа, а в мозг (вернее, в кровавое месиво) были воткнуты две тонкие палочки, похожие на веточки кустарника, связанные вместе и напоминавшие распятие. Похоже, истязавший капитана развлекался тем, что вынимал и заново погружал в череп палочки, перемешивая мозг, пока он не превратился в вязкую жижу.

Анатаэль вытолкнул сына из каюты. «Какой демон способен на такое?» – в отчаянии подумал Бардо. Он не помнил, что тогда кричал, но звуки разносились эхом по всему кораблю. Отец подхватил его под руку, точно слепого, и повел к трюму, откуда доносился стук. Он взял нож, который нашел среди трупов, – как знать, что их ждет за небольшой запертой дверцей в полу, в которую стучали изнутри…

Они открыли ее, и на них устремились взгляды сотен глаз на черных лицах. Едва дышавшие изможденные люди смотрели на них, словно из преисподней.

«Но не этот кошмар стал причиной болезни отца, – сказал мне Бардо в той хижине. – Собака. На палубе внезапно не пойми откуда появилась черная собака. Она лаяла и исходила слюной, будто бешеная. Припадала на передние лапы, словно готовилась к нападению. Она смотрела на нас, и, казалось, ее взгляд говорил: „Вам здесь не место. Это мои владения. Навеки проклинаю вас за то, что ступили на мой корабль“».

Истории о «Санта Каталине», которые ходят в этих краях, повествуют об ужасной смерти капитана и умирающих на борту рабах, но ни в одной ни слова о собаке. Животное, которое Бардо и его отец видели на палубе, для обоих превратилось в навязчивую идею. Анатаэль утверждал, что каждую ночь слышит рычание этой собаки, и боялся, проснувшись, обнаружить ее у своей постели. Страх был велик и мучил его год за годом.

Страх тоже умеет убивать.

Мой друг детства, если можно так его назвать, знал о существовании этой собаки, да я и сам ее видел. Вот поэтому он выбрал такое имя – «Санта Каталина де Баракоа». Святая Каталина из города Баракоа, первого испанского поселения на Кубе. В этом названии были заключены история корабля и воспоминание о той ужасной собаке.

1

– Зал полон?

– Битком.

Леонор Морелл выглядывала из-за кулис Мадридского театра комиков не для того, чтобы, как ее подруга Пили ла Галларда, узнать, много ли собралось зрителей. Комическая опера «Молодой Телемах» композитора Хосе Рохеля и либреттиста Эусебио Бласко, которую они играли уже четыре недели, пользовалась бешеным успехом, так что решено было в субботу играть ее дважды, а в воскресенье дать и третье представление – утром. Нет, Леонор выглядывала в зал, чтобы убедиться: в четвертом ряду, у прохода, как и каждый день, начиная с премьеры, сидит дон Кандидо Серра.

– Не понимаю, почему он так тебя балует, – заметила Пили.

– Так ведь лучше компании, чем моя, в Мадриде не найти.

– И дороже, учитывая, что проку от тебя мало.

…Улыбка Леонор, предназначенная дону Кандидо, погасла: руководитель театра Франсиско Ардериус задернул занавес. Девушкам пора возвращаться в гримерки и готовиться к выходу на сцену. Леонор, Пили и остальные артистки были главной приманкой для публики. Кто мог заранее знать, что они добьются такого успеха, выступая в амплуа с необычным названием: сурипанта, – как называли исполнительниц танцев и куплетов в представлениях театра Ардериуса. Сам Ардериус и не мечтал о подобной популярности. Он приехал из Парижа с намерением не только выступать как актер, но и попробовать себя в качестве антрепренера и импресарио: поставить в Мадриде пьесу, уже получившую признание во французской столице, – но только с испанскими артистами, для чего и основал Мадридскую труппу комиков.

Критики называли комический театр апофеозом пошлости, но кого и когда волновало их мнение? Спектакль, поставленный в небольшом театре «Варьедадес» на улице Магдалены, произвел настоящую революцию: эффектные декорации, легкие музыкальные номера, диалоги, полные намеков и двусмысленностей… Но все же изюминкой представления стали дерзкие сурипанты. Жители Мадрида были от них без ума: молодые хорошенькие танцовщицы выступали в нарядах гораздо более откровенных, чем у актрис в других театрах, – взорам зрителей открывались обнаженные икры, плечи, декольте… Ардериус умело раздувал славу своих артисток: у входа в театр он поместил объявление о том, что беспорядки и обмороки, вызванные красотой танцовщиц, запрещены, а нарушителям грозит штраф в пять дуро.

И вот, вновь выстроившись полукругом, Леонор и другие танцовщицы в облегающих туниках отплясывают, исполняя непонятные, странные куплеты, состоящие из вымышленных слов, и приводя публику в восторг.

Suripanta, la suripanta

Maca trunqui de somatén

Sun fáribum, sun fáriben

Maca trúpitem sangasinén…

Спектакль закончился, но эхо аплодисментов еще звучало в ушах Пили и Леонор, пока они шли по направлению к театральному кафе на улице Капелланов.

– Кто мне объяснит, почему весь Мадрид подпевает этой бессмыслице на несуществующем языке? – возмущался Мигель Рамос Каррион, молодой писатель из Саморы, присоединившийся в этот вечер к своей обычной компании – Франсиско Ардериусу, Пили и Леонор, сопровождавшим дона Кандидо Серру. Последний решал, где они будут ужинать, поскольку он оплачивал счета – как правило, немаленькие.