Пара для Дракона: Секрет Попаданки - Алекса Рид

Тишина в квартире была обманчивой. Я почувствовала его присутствие ещё на пороге, сладковатый запах дешёвого вина и противного табака.— А вот и моя женушка вернулась! Я так скучал!

Он вывалился из темноты крохотной кухни, спотыкаясь о собственные ноги. Том. Мой законный супруг. Его рука, липкая от чего-то, обвила мою талию, прижав к себе с силой, от которой мне стало тяжело дышать. Запах перегара, смешанный с потом, ударил в нос.— Отстань, Том. Я устала, — я попыталась вывернуться, но его хватка, всегда неожиданно цепкая в пьяном состоянии, лишь усилилась.

— Фу, какая неласковая, — он прошипел мне прямо в ухо, и его голос мгновенно потерял всю показную нежность. — Где деньги? Которые с прошлого жалования отложила. Мне нужно закрыть карточный долг.

Я замерла. Сердце, уже привыкшее к этому ритуалу, упало куда-то в пятки.— У меня нет денег, Том. Я уже отдавала тебе утром.— Врёшь! — он оттолкнул меня, и я едва удержалась на ногах, ударившись плечом о косяк. Его лицо, когда-то миловидное, а теперь расплывшееся и обрюзгшее, исказила злоба. — Ты всегда что-то откладываешь, жадная тварь. Дай!

— Это на еду, Том! На оплату этой конуры!Он шагнул вперёд. В его глазах, мутных от выпивки, вспыхнул знакомый, леденящий душу огонёк.

— Знаешь, — он начал тихо, почти ласково, вытирая рот тыльной стороной ладони. — На площади сегодня было весело. Поймали одну… не из нашего мира. Из какого-то далёкого мира, представляешь? Сначала допрашивали. Потом… Ну, ты понимаешь. Говорят, её перевезли в темницу под Белой Башней. Там, наверное, щипцами что-нибудь откручивают. Как хорошо, что у моей Фриди такой понимающий муж, а? Он наклонился ко мне.— Ведь скрывать такую большую, такую страшную тайну… это же какой стресс. И мне может попасть. За соучастие. Или просто потому, что я рядом. Так что давай-ка, моя дорогая, кошелёк. Или ты хочешь, чтобы я пошёл развеять свой стресс в канцелярию к стражникам? Поболтать о диковинных словах, которые моя жена иногда бормочет, м?

В груди всё сжалось в тугой, болезненный ком. Страх. Старый, пресный, разъедающий изнутри. Я молча потянулась к поношенной сумочке, вытащила кожаный кошелёк. Положила ему в протянутую ладонь. В нём лежало почти всё, что оставалось до следующего жалования.

Том щёлкнул застёжкой, бегло оценил содержимое, и лицо его снова расплылось в самодовольной ухмылке.— Вот и умница. А теперь знаешь, что было бы не плохо? — он шлёпнул меня по заднице с такой силой, что я взвизгнула. — Если бы моя любимая жена приготовила ужин. И постирала мои рубашки. И вообще прибралась здесь. А то пылища. Жена из тебя, прямо скажем, так себе. Будь полезна, а?

Он громко рассмеялся, развернулся и, пошатываясь, вышел, хлопнув дверью. Наверное, прямиком в «Рычащего дракона», чтобы спустить мои кровные за стойкой бара.

Сначала пришла ярость. Горячая, слепая, бессильная. Я схватила первую попавшуюся под руку кружку и швырнула её в стену. Она разбилась с жалким дребезжанием, оставив на облупившейся штукатурке мокрое пятно. Потом пришла грусть. Та самая, что сидела во мне с того дня, как он нашёл мой дневник. Не тоска, а нечто худшее — привычное, глубокое разочарование в себе, в нём, в этой жизни, которая не была моей.

Когда-то, в самом начале, всё было… сносно. Он работал писцом в суде, был почти мил, рассказывал забавные истории о чудаковатых аристократах. А потом его уволили. «За вольнодумство», — говорил он. Но я-то видела записи о его прогулах и постоянных ошибках в документах. С тех пор он будто сорвался с цепи. И моя тайна стала для него самым ценным.

Теперь мне некуда было деться.Я принялась за работу. Механически, без мысли. Нарезала дешёвые корнеплоды для похлёбки. Затопила печь. Вытряхнула из корзины его вонючее бельё и принялась скрести жёстким мылом по ткани. Каждая пятка на его носке казалась мне символом поражения.

Ужинала я одна, уставившись в потрескавшуюся стену. Привела себя в порядок — умылась ледяной водой из кувшина, расчесала волосы. Надела старую ночнушку и легла на край нашей кровати, спиной к центру, где обычно разваливался он.

Том пришёл глубокой ночью. Я не спала, просто лежала с открытыми глазами, слушая, как скрипят половицы, как воет на крыше ветер. Дверь захлопнулась, он что-то пробормотал, споткнулся о стул. Потом шаги приблизились к кровати.

Матрас прогнулся под его весом. От него пахло теперь дорогим, креплёным вином и густыми, удушающими женскими духами. Он придвинулся, его горячее, потное тело прижалось к моей спине. Рука грубо залезла под ночнушку.— Не спишь? — прошептал он хрипло. — Хорошо.

Не было ни поцелуя, ни ласки, давно уже не было. Действие, практичное, одностороннее, направленное на его удовольствие. Он перевернул меня на спину, движения были резкими, требовательными.Я прикусила губу, глядя поверх его плеча на потолок, где трещина образовывала странную, похожую на дракона, фигуру. Моё тело напряглось, стало деревянным, чужим. Он всегда брал меня так, словно я принадлежала ему по праву. Как мои деньги. Как моя тайна. Как моя жизнь.

А я в этот момент думала. Думала о том, что уже и забыла, каково это — получать удовольствие от мужчины. Если такого, как он, вообще можно было назвать мужчиной. В моих мыслях не было даже злости, только холодное, бездонное отчуждение. Я мысленно ушла отсюда. На пять лет назад, в ту душную пробку на МКАДе, где закончилась моя прошлая жизнь. Или, может, в тихий архивный зал, где пахло старой бумагой и где чья-то рука, умелая и осторожная, ловила падающие папки, а в единственном глазу вспыхивали золотые искры…

Том застонал, закончил, и почти сразу его дыхание стало тяжёлым и ровным. Он откатился на свой бок, повернулся спиной и через мгновение уже храпел.

Я лежала неподвижно, чувствуя, как по моей щеке скатывается одна-единственная предательская слеза. От стыда. От жалости к себе.

Я осторожно выбралась из-под одеяла, подошла к крохотному окошку. Над крышами висела огромная, зелёная луна этого мира — Лунный Страж. Её свет лился на грязные улицы, превращая их в таинственные серебристые реки.

«Я не могу так больше», — беззвучно прошептали мои губы. Но это была ложь. Я могла. Потому что альтернатива была страшнее. Потому что пламя костра, на котором сжигали чужаков, было реальным, а искры в глазах Амеля — всего лишь игрой света.

Или нет?Я не знала. Но в ту ночь, впервые за долгое время, в глубине души, под толщей страха и апатии, что-то слабо и упрямо пошевелилось. Что-то очень похожее на ярость. Не вспышку,