Столичная штучка - Ольга Дремова

— Значит, ты полагаешься на мой вкус?

— У меня есть варианты? — на мгновение прикрыл ресницы он. — Девочка моя, ты никогда и никому не оставляешь выбора, в этом твоя ошибка. Ладно, располагайся, — сменил тему он, — мне нужно уйти, часа через три буду.

Дверь за Анатолием захлопнулась, а Ксюха, раскрыв ладошку и потерев покрасневшую кожу, посмотрела на новенький сияющий комплект ключей и самодовольно мурлыкнула:

— Пора уже зарубить себе на носу: выбор, Нестеров, убивает, тем более таких тюфяков, как ты. А кто из нас двоих ошибся — покажет время.

* * *

Серая февральская хмарь залила город. Угловатые крыши нахохлившихся хрущевских пятиэтажек, покрытые слоем лежалого снега, почти слились с грязноватым полотном безликого неба; близоруко щурясь, безразлично глазели на мир мутные провалины темных окон. Бросая исподтишка горсти мелкого сухого снега за воротники, февраль — кривые дорожки играл порывистыми ветрами, закручивая на тротуарах поземку в крутые узлы. Подхватывая почти невидимые глазу колкие снежинки, сыпавшиеся из матового кармана неба, ветер швырял их в разные стороны, то с силой прижимая к земле, то снова подбрасывая наверх.

Поеживаясь от мелких ледяных уколов, Анатолий стоял на остановке и ждал автобуса. Можно было, конечно, не маяться понапрасну, а поймать машину, но такой способ вовсе не гарантировал быстрого передвижения. Скользя по обледенелым полосам и истошно гудя, машины продвигались черепашьим шагом, протискивались в плотном потоке практически на ощупь, отнимая у дороги каждый метр полотна с боем.

Перспектива общественного транспорта Анатолия не радовала, тем более что обратный путь, как ни крути, приходился на час пик, но съездить к матери было необходимо. Три дня назад, позвонив на старую квартиру, он узнал, что Ева Юрьевна серьезно больна. Не желая расстраивать сына, она отшучивалась, что наконец-то у нее, как у всех старых людей, появилась возможность покемарить на диване перед телевизором. Слыша в трубке тяжелое дыхание матери, Анатолий понял, что дела обстоят неважно.

В свои семьдесят пять старая леди с прямой осанкой и острым, словно бритва, языком, могла дать фору кому угодно. Независимая в суждениях и поступках, она походила на царствующую королеву-мать, не ждущую от жизни подачек и не рассчитывающую на чью-то милость. Ее глубокие голубые глаза к старости выцвели, обмелели и стали прозрачными, словно речная вода, но узкие полоски губ, сжимавших в уголке неизменную сигарету, оставались по-прежнему яркими и точеными. Высокая, сухая, с темной, изрезанной мелкими частыми надсечками морщин кожей, она выглядела неприступной неприятельской крепостью для каждого, кто пытался найти брешь в ее стройной системе мироздания.

Остро чувствующая, нетерпимая и справедливая, женственная и циничная, Ева Юрьевна была бы неуязвима, наверное, если бы не одно «но» — Анатолий. Единственный сын, самый любимый человек на свете, был ее болью, великим счастьем и неподъемным крестом, данным богом на всю оставшуюся жизнь. Не принимая его воззрений, часто не понимая поступков, Ева Юрьевна до бесконечности любила своего непутевого сына, хотя бывала с ним подчас строга и резка.

Протрясшись в утрамбованном автобусе почти час, Анатолий наконец добрался до матери. Еще с улицы он увидел, что, вопреки обыкновению, форточки в ее окнах плотно закрыты. Посреди белого дня задернутые шторы делали окна подслеповато-сиротскими и неприютными. Сжавшись от неприятного предчувствия, Анатолий взлетел по ступеням на свой этаж и достал ключи. От волнения руки слушались плохо и ключ не попадал в замочную скважину.

Провались он пропадом, этот институт, со всеми заседаниями, занятиями, кафедрами! Нужно было бросить дела и лететь к матери в тот же день, как только он узнал о ее болезни, а не просиживать со студентами. Хорош сын, нечего сказать! У него нашлось время на все: и на переезд, и на то, чтобы принять у студентов-халявщиков «хвосты» с зимней сессии, и на факультативы, — на все, кроме времени для собственной матери. А вдруг ей было плохо, а вдруг…

— Если ты не перестанешь насиловать ключ, то очень скоро от дверного замка останутся одни воспоминания, — прозвучал знакомый, слегка скрипучий голос за дверью, и от сердца у Анатолия немного отлегло.

Щелкнув замком, дверь отворилась, и на пороге показалась высокая фигура матери, закутанная в теплый махровый халат. В одной руке у нее был скомканный носовой платок, в другой — дымящаяся чашка с питьем.

— Мамочка, как ты? — взволнованно спросил Анатолий, переступая порог и вглядываясь в родное лицо.

— Если ты насчет квартиры, то она освободится еще не скоро, — улыбнулась Ева Юрьевна, и до Анатолия донесся чуть слышный каркающий смех.

— Мам, как не стыдно такое говорить! — возмутился он.

На вешалке, как всегда, находилась масса вещей, так и не дождавшихся, когда их уберут в шкафы. Под самым потолком висел старинный абажур с тусклой лампочкой, еле освещавшей тесное пространство прихожей.

— Почему мне должно быть стыдно? — поинтересовалась Ева Юрьевна, проходя в комнату и освобождая место в коридоре. — Смена поколений — процесс естественный, и я отношусь к этому спокойно, но я не настолько больна, поэтому тебе придется еще немного меня потерпеть, — усмехнулась она. — Ты зачем приехал, я же сказала тебе сидеть дома? Еще не хватало, чтобы и ты заболел, — поднося платок к носу, недовольно произнесла она. Голубые глаза старой леди слезились и сами собой складывались в две узкие продолговатые щели, а щеки, обычно темные, словно шоколадные пергаментные листы, горели вишневыми пятнами, из чего можно было заключить, что высокая температура, мотающая ее уже несколько дней, не отпускала и сейчас.

— Ма, я приехал тебе помочь, — Анатолий надел тапочки и вошел в комнату вслед за матерью.

— Очень кстати, — отозвалась та, — у меня как раз в холодильнике клубничное варенье, так что фронт помощи открыт, только хлеб не совсем мягкий, ну да ничего, я думаю, переживешь.

— Может, в магазин сходить или приготовить что-нибудь? — голос Толи слышался уже из кухни.

— Продуктов у меня достаточно, а яичницу я не люблю, — отозвалась Ева Юрьевна, присаживаясь на разобранный диван и накрываясь одеялом. — Давай оставим экстрим с покупками и едой на потом, — попросила она. — Чайник горячий, я только что вскипятила. Где чашки, ты знаешь, так что приступай.

Анатолий налил в чашку кипяток и, взяв заварочный чайник, начал разбавлять дымящуюся жидкость холодным. Ощущение округлого увесистого предмета в руках было давно забытым и приятным. Привыкнув к стандартным пакетикам на нитке, он успел позабыть вкус настоящей крупнолистовой заварки. Пузатый чайник с отколотым на самом кончике носиком жил в этом доме уже много лет, с самого детства Анатолия, и был почти что членом семьи. На его толстых боках цвели розы, а фарфоровый хвостик в центре крышки, чтобы не выскальзывал из рук, был обмотан простой черной резинкой.

— Надо же, старина еще жив! — громко произнес Анатолий. Забыв, что крышку нужно придерживать, он наклонил чайник слишком сильно, и, кувыркнувшись, она шлепнулась в чашку. — Тьфу ты! — недовольно буркнул он, вылавливая крышку из чая и водворяя ее на прежнее место.