Тьма в его глазах - Ульяна Соболева

голос и не слышать в нем нас, чувствовать его прикосновения к руке, к волосам…мимолетные, быстрые и не чувствовать в них любви. Словно меня опутывает коконом лжи самой себе, и я до дикости хочу верить. Боже, как же я хочу верить, что вот сейчас…или сейчас все изменится…Но нет. Ничего не меняется, ничего не происходит, и только напряжение достигает какой-то наивысшей точки кипения. Когда этот фарс взорвется брызгами разочарования и ненависти. Потому что это невыносимо опасно – дразнить Максима Воронова и играть с ним в те игры, в которых он всегда побеждает. А я играла. Ходила по тонкому, невероятно острому лезвию босиком и с завязанными глазами. Еще никогда в своей жизни я не соблазняла его так, как сейчас…и себя вместе с ним. Я продумывала каждую деталь своей одежды, прическу, взгляд, улыбку. Я его не просто дразнила, я его провоцировала, используя то оружие, которое он дал мне сам в нашей прошлой жизни. Видела, как сатанеет от желания, как чернеют глаза и сжимаются скулы, каким тяжелым становится взгляд, и понимала, что, когда заиграюсь, этот зверь разорвет меня на части. Стоит лишь оступиться, совершить ошибку, и он отберет контроль, он использует его против меня же. За каждую улыбку, за каждый взгляд, за каждую расстегнутую пуговицу на блузке и за край чулка он окунет меня в кипящее масло живьем и будет смотреть, как я корчусь в агонии. Я доходила до точки отчаяния. Я мучила себя намного сильнее, чем его. При каждой встрече, беседе, поездке в офисы и за город. Видеть, как его трясет от желания, захлебываться восторгом и в то же время жадно понимать, что я хочу больше. Что мне надо ВСЕ. Я хочу его сердце и душу. Но он принял вызов…и сбрасывал меня в пропасть взглядами, намеками, прикосновениями. Перед приемом в нашем доме Курт приехал к нам в офис вместе с Максимом для подписания основного договора. Пока он перечитывал заново все бумаги с истинно немецкой придирчивостью к каждому параграфу, Макс смотрел на меня. И я чувствовала этот взгляд физически, глядя в его глаза и ощущая этот первобытный голод. Нет, не свой…свой уже давно превратился в нескончаемую пытку. Его голод. Он с каждым днем становился иным. Тягучий и очень терпкий, он потрескивал в воздухе разрядами электричества и вызывал ворох мурашек на коже от предвкушения этого голода на мне. Я смотрела в его расширенные зрачки, в которых горело мое отражение. Да, в языках синего пламени…мой инквизитор уже сжигал меня живьем и слышал мои крики. Их слышала и я и именно поэтому покрывалась мурашками. Его взгляд словно говорил мне: «Ты скоро приползешь ко мне на коленях, маленькая. Ты будешь умолять меня прикоснуться к тебе. Сама». И мне до боли захотелось это сделать…опуститься на колени перед этим Дьяволом. Почувствовать вкус его плоти во рту, в руках…внутри себя. Бешеными толчками. Смотрела, как он потягивает виски, обводя длинными пальцами край бокала, круговыми движениями, а у меня сжимаются колени, в горле пересохло, как от жажды, и между ног так влажно, что, кажется, ею пропитался воздух. И он…он ее чувствует. Ноздри трепещут, и пальцы вдруг резко сжимают бокал, и он опрокидывает его в себя одним махом.

Это был мой первый срыв. Когда они ушли… Я закрылась в кабинете, задернув жалюзи и в изнеможении прислонившись спиной к двери, задрала юбку на бедра, раздвинув ноги, скользнула под резинку насквозь мокрых трусиков и сжала пульсирующий клитор, представляя, что это его пальцы, проникала в себя с судорожными немыми всхлипами, дрожа всем телом, шепча его имя пересохшими губами, кончая и чувствуя, как по щекам текут слезы разочарования. И сползла на пол, обхватив колени и запрокинув голову. Все еще подрагивая после оргазма, тяжело дыша и проклиная себя… и его за то, что другой, за то, что заставляет так унизительно доводить себя в полном одиночестве и плакать от разочарования и бессилия. Хотеть его, как проклятая, и не сметь себе позволить упасть в эту пропасть…Потому что теперь я в ней раздроблю все свои кости сама. Его не будет со мной.

А потом чувствовать, как вся кровь приливает к щекам, когда вернулся в кабинет вместе с Радичем и Володиным, пересчитывать доход от сделки. Полосовал меня горящим взглядом. И мне казалось, что он знает…знает, что я делала, когда они ушли. Господи! Да они как будто все это знали. И я под видом того, что мне душно, распахивала окна настежь и старалась не смотреть Максиму в глаза, чтобы не видеть эту наглую, самодовольную ухмылку, приправленную глухой яростью. Потому что сама…потому что не ему.

***

Я смотрел на Дарину, стоящую в центре залы в длинном черном платье с бокалом шампанского в руках, и всё сильнее стискивал челюсти, изо всех сил стараясь при этом, чтобы улыбка послу Германии не выглядела злобным оскалом. Лживое общество лживых тварей, нацепивших обворожительные улыбки, от которых внутри всё больше разрасталось чувство омерзения. Как же я ненавидел все эти светские приёмы, на которых приходилось сдерживать себя не просто в руках, а на толстой ментальной металлической цепи, и с каждым часом я всё отчётливее слышал, как позвякивают ее звенья, выпадая из моих рук. Тем более при взгляде на жену, обольстительно улыбающуюся тому или иному франту. После каждой такой улыбки я желал только одного – убивать. Всех и каждого, кому она посмела дарить то, что принадлежит мне. Нараставший гул голосов, беспрерывно поздравлявших меня с чудесным возвращением, не позволял думать о том, почему меня это настолько раздражает, что хочется вцепиться в глотку очередного кретина, счастливо улыбающегося Дарине. Да и не был я сейчас способен углубляться в подобный анализ. Только не тогда, когда она бросала загадочные взгляды в мою сторону, щеголяя откровенным разрезом, из которого выглядывала соблазнительная ножка. Дьявол! Так бы и отодрал её прямо на их глазах, чтобы все знали, кому она принадлежит! Думал так и понимал, что нет. Ни хрена. Слишком много чести видеть им её в этот момент, знать, как она может кричать от наслаждения, как может кончать. Возможно, потом мне станет абсолютно всё равно, но сейчас она принадлежала мне и только мне. Вспомнилось, как зашёл в кабинет буквально неделю назад и понял… я почему-то понял чем она занималась без меня. По красным щекам, по дыханию, по пьяным глазам. Стерва отказывала мне, но с лёгкостью шалила одна, пока я за стенкой решал рабочие