Причина бессонных ночей - Даша Коэн

Но этот волшебный персонаж, так уж вышло, уродился гадом, а не нормальным человеком.

— Ну надо же, какие бурные реакции на мою скромную персону. Даже не знаю, что сказать, меня прям терзают смутные сомнения, Яна.

Все в зале хором смолкли, и даже стало слышно крик птиц за окнами, так все стремились ухватить суть зарождающейся перепалки.

— Никаких сомнений быть не может, Тимошка. У меня на пафос острая форма аллергии. Терпеть не могу чванливых петухов.

— Чего? — ломанулся тот в мою сторону, но тренер тут же его тормознул, да только зря. Исхаков словно бы играючи отбился от его захвата и двинул ко мне.

— Иван Саныч, родной, это всего лишь предварительные ласки. Не лишайте молодежь радости, м-м, — залепетал Летов, отвлекая преподавателя. Но я уже была не здесь. Не в этом мире. Сознание сузилось только до фигуры Исхакова, который решительно приближался ко мне, с перекошенным от гнева лицом.

А у меня аж давление подпрыгнуло до запредельных значений. И на душе райские птицы запели. Господи, как же хорошо и расчудесно было бесить эту заносчивую задницу!

Ай, да я!

— Ой, ой, посмотрите-ка, правда, как глаза режет, да, Тима?

Буквально через секунду он уже был рядом со мной. Нависал сверху горой мышц. Без футболки. В одних лишь спортивных штанах, неприлично низко висящих на узких бедрах. И пах так, что впору было надевать противогаз. А иначе как все это стерпеть, когда от него разит этими невозможно обманчивыми ароматами? Такой мерзкий тип просто обязан был вонять до рези в глазах, а не пахнуть спелыми фруктами, цветами и долбанным бергамотом.

Рот резко наполнился слюной.

За ребрами так забабахало, что аж голова закружилась.

И каждый волосок на теле встал по стойке смирно, реагируя на эту нежелательную близость.

А ему будто бы и мало. Парень подался ближе, замирая в жалких миллиметрах от моего лица, и буквально зашипел мне в губы.

— Ты фильтруй, что болтаешь, Золотова. Иначе я решу, что у тебя в моем присутствии конкретно так начинает течь фляга.

— Моя твоя не понимать, убогий, — фыркнула я. — Ты, вообще, в каких трущобах рос?

— Я смотрю, ты прям выпрашиваешь, — оскалился он, а у меня взгляд неожиданно с его глаз съехал на его рот, и я только сейчас поняла, что сам Исхаков все это время полировал взглядом исключительно мои губы.

На что намекает эта сутулая кобелина? Да он совсем там, что ли, ошалел?

— Тошнота. Да, согласна. Месть что надо, — скривилась я.

— Тошнота? — обдал он меня мятным дыханием, и сознание резануло воспоминаниями, как Исхаков целовал меня. И что именно происходило со мной в тот момент.

Слишком ярко! Эти картинки резали мое самолюбие похлеще острой бритвы. Но что я могла? Только похоронить их под толстым слоем пепла собственной памяти и никогда больше не вспоминать.

— Именно.

— Да ты бы мне отдалась прямо там, посреди вечеринки, если бы я не тормознул, — едва слышно прошептал парень, а у меня низ живота прострелила раскаленная стрела.

Сильно!

И навылет. Обжигая внутренности и оседая между ног бурлящей лавой.

Скотина!

— Утешай себя этими мыслями, — фыркнула я.

— А ты себя тем, что мне это оказалось не нужно. Окей, принцесса? Ты на большее и не годишься, только попортить разок.

Глаза в глаза и что-то внутри меня с треском лопнуло. Наверное, терпение.

— Скажи, спасибо, что я хорошо воспитана, иначе бы двинула тебе как следует по твоей наглой роже!

— Ой, ой, посмотрите-ка, правда, как глаза режет, да, Яна? — моими же словами ужалил меня Исхаков, а затем последний раз окинул с ног до головы уничижительным взглядом, развернулся и медленно пошел прочь, пока я показательно отряхивалась с видом королевы, которой пришлось терпеть временные неудобства общения с челядью.

Дождевой червь, а не человек!

— Яна, что он тебе сказал? — подбежала ко мне Плаксина.

— Извинился, — пожала я плечами и, даже не задумываясь, соврала.

— Что-то непохоже было, — возразила Хлебникова, но я только смерила ее насмешливым взглядом.

— Хочешь со мной поспорить, Маша?

Подруга тут же отрицательно качнула головой, а я хлопнула в ладоши и в приказном тоне рявкнула.

— Играем!

Остаток физкультуры я на Исхакова более не смотрела. Клянусь, даже мельком не глянула. Зато чувствовала, как скребет затылок чей-то злой взгляд, но от этого только выше поднимала голову.

Пусть хоть сдохнет там от негодования. Мне и дела никакого не будет. Наоборот, хоть кутьи поем. Ха-ха! Боже, я никого и никогда так еще в своей жизни не ненавидела, как этого идиота. Он переплюнул даже мокриц, двухвосток и крыс.

Я же говорила — ошибка природы!

Последующие дни до выходных я стойко делала вид, что Исхакова не существует, но не отказывала себе в удовольствии что-нибудь выдать эдакого, когда он оказывался рядом. Например, такое:

— Фу, девочки, мертвечиной прям пахнуло. Чувствуете?

Но у гадского гада ни один мускул на лице не дергался от моих слов. И я даже в некотором роде завидовала, что у него так играючи получается держать лицо. Спокойный, как покойник. А у меня от этой такой вот никакой реакции только еще больше разгоралось желание его извести.

— Ну, как там твой новенький мажорик, еще жив? — спросил папа, когда мы вечером в субботу вместе сидела у телевизора и смотрели первые серии «Друзей». Я корчила бурный интерес, а сама шерстила аккаунты одногруппников, в поисках фото-отчётности по уже начавшейся в доме Исхакова вечеринке.

— Вроде бы дышит, — пожала я плечами, замечая на странице Летова уже целую батарею снимков.

Черт!

Горка. Плюшки. Мясо жарилось. Баня топилась. Весело. Тут и там мелькали знакомые лица не только с нашей группы, но и со всего потока. Слава богу, хоть Плаксиной и Хлебниковой не было в этих бесславных рядах. А иначе я бы не знаю, что с ними сделала!

Хотя они же мне клялись и божились, что в это логово порока и разврата ни ногой...

— Как, говоришь, его фамилия?

— Исхаков, — буркнула я.

— О! Я в школе с одним Исхаковым учился. Мерзкий тип.

— Наверное, родственники, — хмыкнула я.

— Мы были лучшими друзьями.

— Чего? — меня едва ли нервный тик не пробрал.

— Я так-то, если что, тоже не подарок, дочь. А ты думаешь, в кого характером уродилась, а? — пожал плечами отец, а я закатила глаза.

— Все, пап, побереги мою тонкую душевную организацию и давай больше без подробностей, ладно?

— Идет. Значит, пробивать не надо парня?

— А прибить