Пробуждение - А. Л. Вудс

Она не могла уйти далеко, я был уверен в этом. Это было не то, как я хотел встретить новый год, но я надеялся, что если я предоставлю ей пространство, которого она желала, она остынет. Мария предложила вернуться ко мне домой, чтобы убедиться, что Ракель добралась туда, но я в двух гребаных словах сказал своим сестрам, куда идти.

Я не утруждал себя лицемерием ради того, чтобы пощадить их чувства. Похоже, они не могли держать это дерьмо при себе, так что, эй, если ты не можешь победить их, присоединяйся к ним. Могу также сообщить им, как я на самом деле относился к их любопытству, их назойливости, их вмешательству — все это было моим проклятием. Я не стеснялся в выражениях. Ни разу. Я бы больше не стал щадить их чувства ради своих. Единственной, кто не ушла отсюда в слезах, была Мария.

В этом нет ничего удивительного.

Ледяная королева проживет еще один гребаный день, никого не беспокоя в своей неприступной ледяной башне из слоновой кости.

Ничто из этого не заставило меня почувствовать себя лучше. Ни в коем случае. Молчаливое безразличие Марии вывело меня из себя. Я набросился на нее только для того, чтобы Дуги оттащил меня от нее с геркулесовой силой. Я не знал, что собирался делать, когда доберусь до нее, но все, о чем я мог думать, это то, что это ее рук дело.

Мои отношения прекратились из-за ее первоначальной организации.

Мария посеяла семя этой идеи; оно проросло, а затем выросло во что-то мерзкое и ядовитое.

Но я накормил его. Это было полностью на моей совести. Я поддерживал его и придавал ему жизненную силу, практически высыпав на него дохрена удобрений.

Участие Марии в каких-нибудь эпических ударах ногой по голени, бицепсу, удушающем захвате головы не заставило бы меня чувствовать себя в тридцать лет лучше, чем в тринадцать, когда наши родители оттаскивали нас друг от друга, а мой отец наказывал мне не бить девочек, даже если они были моими сестрами.

Потому что девушки заслуживают того, чтобы к ним относились с любовью и уважением.

Все это я осквернял с жестокостью, присущей дикарю.

Папа. Боже, он бы знал, что делать. Он бы сказал правильные вещи, он бы сказал мне, как это исправить. Черт возьми, он бы остановил Марию на кухне в тот день, пока все было вначале. Именно таким был мой отец. Он всегда верил в то, что все должно идти так, как задумано, органично.

— Я просто не могу поверить, что она ушла прямо отсюда, не сказав ни слова, — сокрушалась Пенелопа, выходя из гостиной.

Остальные гости уехали несколько часов назад, включая моих сестер. Теперь мы втроем сидели здесь, в их гостиной, перебирая в памяти случившееся. Пенелопа попыталась дозвониться Ракель, но та не ответила.

В этом нет ничего удивительного. Никто так не злился, как она.

— Я позвоню ей снова через пару часов, — заверила она, поднимаясь по лестнице и пробормотав "Спокойной ночи" в нашу сторону, крепко прижимая мобильный телефон к груди.

Я пожелал, чтобы эта чертова штуковина зазвонила, чтобы дать мне знак, которого я хотел, но не заслуживал. Какой-нибудь знак того, что с Ракель все в порядке, что она вернулась ко мне домой злой, но невредимой. Я не верил, что она имела в виду то, что сказала о том, что между нами все кончено, скорее, она просто разозлилась и ей нужно было побыть одной. Я совершил дерьмовый поступок. Я знал, как сильно она переживала из-за своего прошлого, и после того, как мы только что обсудили, как всегда быть открытыми друг с другом, это откровение не очень-то укрепило веру. Впрочем, это можно было исправить, верно?

Дуги молча откинулся на спинку кресла, его взгляд был прикован к одному из многочисленных деревьев, росших вдоль темного двора.

Как только я услышал, как закрылась дверь в их спальню, я попытался встать только ради силы тяжести, и односолодовый виски Midleton Barry Crockett Legacy напомнил мне, почему это была ужасная идея. Если в лесу падает дерево и никто этого не слышит, издает ли оно звук?

Да, это так. Громкий звук.

Я упал на землю еще до того, как Дуги заметил, что моя двигательная функция унеслась отсюда вместе с Ракель. Глухой удар моего тела, рухнувшего на деревянный пол — тот, который я сам установил в этом гребаном доме ужасов, — отозвался болью в каждом дюйме моего тела. Боль пронзала там, где я никогда раньше ее не испытывал. Что касается Пенелопы, она так и не вышла из своей спальни, чтобы подтвердить, был ли этот удар деревом, мертвым телом или просто моим разбитым гребаным сердцем.

— Таварес, Господи, — проворчал Дуги.

Он поднялся с кресла и протянул мне руку. Я схватился за него, но мои непослушные конечности не слушались. Я повалил его на землю рядом со мной. Дуги, по крайней мере, обладал достаточным самообладанием, чтобы не удариться о пол, как двенадцатифунтовый шар для боулинга, брошенный ребенком. Он принял положение сидя, прежде чем сесть рядом со мной.

— Я облажался, — пробормотал я. Моя голова повернулась вправо, я взглянул на своего лучшего друга из-под налитых свинцом век. — Я так сильно облажался.

— Ты все исправишь.

Ложь всегда звучала лучше, не так ли? Мы произносили их с таким беспечным безразличием, что наше подсознание почти хотело поверить в этот рассказ.

— Она будет ненавидеть меня вечно, — я икнул, к горлу подступила кислота. — Ты не видел, как она смотрела на меня.

Дуги не ответил, но в этом и не было необходимости. Это было написано у него на лице. Он знал, что она никогда не простит меня с такой же уверенностью, как и то, что он помнит адрес своей матери. Мои эмоции захлестнули меня, необузданная волна печали снова захлестнула меня.

— Я облажался, я облажался, я облажался.

Это вылилось в торопливое скандирование, мои пальцы сомкнулись на затылке, колени прижались к груди настолько близко, насколько позволял обхват моих конечностей.

Я ускорил это еще до того, как вышел из машины. Я должен был знать, что так и произойдет. Мне следовало довериться тому назойливому чувству, которое я списал на паранойю. Это было гребаное предчувствие. Я почувствовала, как Дуги откинулся на спинку дивана, на котором я сидел перед тем, как шлепнуться на пол, как рыба, вытащенная из воды.

Черт, почему я просто