Черный клевер - Елена Вернер

– Да, Нина Романовна, ремонт пошел ей на пользу, – подытожил Сытин. – Спасибо нашему правительству! Вот до революции была беда, сколько раз ни принимались чинить, все без толку. Лет десять-двадцать проходило, и опять положение становилось бедственным. А все почему? Не было хозяина. Магазины устраивали, городовых селили, солдат, телеграфную станцию – всем по чуть-чуть, и словно бы никто не в ответе за все целиком. А ведь это памятник зодчества, такое величественное сооружение, настоящий символ! Иностранцы все, что про Москву знают, так это Кремль и Башня. Два символа. А польза-то, польза от нее какая! Знаете, она ведь и водонапорной успела побыть, сто лет, ни много ни мало. Раздавала воду на весь Мытищинский водопровод. Сюда вода поступала с севера, через трубы и от Ростокинского акведука, что за Яузой. Может быть, видали его, такая белая громадина в чистом поле… А отсюда уже вода расходилась на половину города, к водоразборным фонтанам. Видите арочки вот эти, заложенные? – Он ткнул в пару мест. – А под полом до сих пор железные клепаные балки сохраняются, на них резервуары и стояли.

Нина кивнула и подошла к витрине, над которой уже склонился я, изучая гравюры и рисунки с видами Москвы позапрошлого столетия. На потолке вспыхнули три лампочки, и стала видна потемневшая страница какой-то иноземной книги с рисунком Башни, к основанию которой, словно гусята к матери, жались шаткие хибарки.

– Она похожа на западноевропейскую ратушу, – проговорила Нина. – Смесь раннего Средневековья и готики…

– Совершенно верно! – Сытин обрадовался. – Готика и ломбардский, если быть точнее.

– А Борис Пастернак сравнил ее с Нотр-Дамом…

Я удивился, как начитана эта женщина, но постеснялся заострять внимание и только покачал головой:

– Коль скоро сравнивать ее с парижскими строениями, я бы скорее назвал ее Нельской башней. Всякого сброда здесь до недавних времен было предостаточно. И она всех привечала. Под навесами можно было укрыться от непогоды. Хорошо, правда, что стены в ту пору все же не обвалились и не придавили никого, потому что состояние у нее было аварийное.

– Но не теперь.

– Теперь? Нет, вы же видите, теперь она снова красавица.

– Смотрите, а на картине она не кирпичная…

– Все верно, – подтвердил я. – Это оттого, что Башня в те времена была крашеная. Ее красили и в желтый, и в зеленый, и в дикий.

– Как вы сказали? Дикий? – переспросила Нина весело.

– Да. «Дикий» значило тогда пепельно-серый, серо-голубой. У вас глаза такого цвета.

Наши взгляды пересеклись в отражении на стекле витрины, и Нина в замешательстве отпрянула, распрямилась. Я заложил руки за спину и отошел к дальнему концу комнаты.

Все четыре зала третьего яруса, привычную мрачность которых не рассеивал ни электрический свет, ни скромная однослойная покраска кирпичных стен и сводов (красить наглухо, а тем более штукатурить запретил Главмузей, так что швы между древней кладкой остались видны), были отданы под комнаты музея. Пока мы обстоятельно осматривали экспозицию, я помалкивал, предоставив Петру Васильевичу возможность выговориться.

– То ли еще будет, Нина Романовна, – воодушевлялся он все больше. Сейчас уже никто не распознал бы в нем ни сотрудника научного отдела Метростроя, ни главу Комиссии по переименованию улиц. Вот что делает с нами искренняя и глубокая привязанность. Он как ребенок, видит не то, что уже окружает его, а вымышленные миры.

– В скором времени внизу у нас будет лекционный зал на триста человек, тут прорубят дверь. Книгохранилище оборудуют стеллажами, а также отоплением, канализацией, телефоном. Музей Сухаревой башни устроим. А, Михаил Александрович, как тебе такая идея? Башня этого достойна!

– Вне всяких сомнений, достойна.

– А летом будем публику на галерею третьего этажа пускать. Это теперь везде внутри прорубили дверей, а раньше залы друг с другом не сообщались, только все выходили на галерею, которая опоясывает Башню. Вид оттуда открывается, скажу я вам!

Нина оживилась:

– Ой, а как бы нам сейчас туда забраться?

Сытин нахмурил лоб, прикидывая в уме.

– А не продрогнете? Там на высоте ветрище.

– Не продрогну.

– Хорошо. Тогда сперва покажу вам часовой механизм, а потом уж и на галерею.

Я знаю, что Петр Васильевич очень гордится курантами. И в заводе сам принимает участие, еженедельно по воскресеньям. Они громко, на всю округу отсчитывают каждую четверть часа. Мы идем к часовому механизму, и я замечаю, с каким живым и неподдельным интересом Нина рассматривает каждую шестерню и большой барабан с металлическими шипами, который и производит музыку:

– Надо же, мы словно внутри музыкальной шкатулки!

– Ну, принцип тот же, – улыбнулся довольный произведенным эффектом Сытин. – Очень большая музыкальная шкатулка, и вместе с тем очень большие ходики, только что без кукушки. Видите эти гири? Весом в пятьдесят пудов, представьте! Завод у часов рассчитан на неделю, причем к концу они опускаются до самого низа башенного столба, а после завода поднимаются под потолок четвертого яруса. Посмотрите-ка вверх, видите колокола? Специальные молоточки соединены с часовыми механизмами вот этими тросами, и когда приходит время, они начинают бить в колокола.

У меня в голове началась какая-то сумятица. Вспомнился и «Городок в табакерке», и Органчик Салтыкова-Щедрина, и даже почему-то подземные жители Погорельского, словом, все перемешалось, и мы втроем показались мне заводными игрушками, не принадлежащими больше нашему веку и людскому племени. Было в эту секунду между нами какое-то механистическое и при этом волшебное, сказочное чувство.

У массивной, обитой металлом двери на галерею Петр Васильевич вдруг нахмурился и зазвенел связкой ключей, перебирая в поисках нужного:

– Ох ты ж голова моя дырявая. Ключ-то от галереи у меня в столе, в кабинете. Я мигом!

Он заторопился прочь, забавно подпрыгивая на каждом шагу.

– Не торопитесь так, мы ведь не спешим! – крикнула ему вдогонку Нина, не рассчитав молодой силы своего голоса, и эхо перепуганно заметалось под арочными сводами: «спешим… спешим… спешим…»

Мы остались одни и переглянулись. Свет от тусклой лампочки почти не достигал этой части зала. Я как-то очень остро осознал, что никого, кроме нас, здесь нет, но…

– У меня почему-то такое ощущение, будто Башня живая и слушает, о чем мы говорим, – призналась Нина в ответ на мои мысли.

– Что ж… Она много чего слышала. Кстати, Петр Васильевич забыл рассказать про часы. Раньше, до этих, были и другие. У них стрелка стояла на одном месте, а вращался циферблат.

Нина очаровательно улыбнулась:

– Иногда циферблат так влюбляется в стрелку, что может начать крутиться вокруг нее.

– Какое необычное воззрение. Никогда не думал в таком ключе…