Две недели до любви - Холли Шиндлер

Этот идиот что, не знает, что одно прикосновение к мячу поднимает во мне волну самой невыносимой боли?

Это как дотронуться до руки любимого человека, когда он говорит тебе «нет», качая головой. Вот как я себя чувствую, касаясь мяча. Как будто глядишь в глаза любимого человека, который внезапно решил, что не станет любить тебя в ответ. Я тебе не достанусь.

Я передаю Клинту пас и опускаюсь обратно на стул.

– Эй, да ладно тебе! Просто покидаем мяч.

Мои внутренности разъедает жгучее пламя.

– У меня свои причины. Мне нельзя прыгать. Доктора говорят, что нагрузки…

– Тебе необязательно прыгать, знаешь ли.

– Это не одно и то же.

– Там, у входа, ты сказала мне, что любишь историю, – говорит Клинт. – Помнишь?

Я пожимаю плечами. К чему это он клонит?

– Баскетбол – это твоя история. Почему тогда ты его разлюбила?

Я смотрю на него в упор.

– Что ты знаешь о том, что я люблю? Зачем ты перевернул мои слова? Я не имела в виду… Баскетбол – это вообще другое.

– Почему другое? – настаивает Клинт.

Я поднимаю взгляд на луну. Она висит так низко, что того и гляди скользнет в сетку кольца. Дурь какая-то, на самом деле: я так зла, что ненавижу даже луну.

– А сегодня в катере? – продолжает Клинт. – Я ведь засек время. С того момента, как ты поняла, что у тебя клюет, до того, как ты стала крутить катушку, прошла минута и десять секунд. Минута десять. Удивительно, что рыба не успела оборвать леску и уплыть обратно.

– И что?

– А то. Что ты собираешься делать со своей жизнью? Откинуться в кресле, как старушка? Ты похожа на дедов, которые околачиваются возле рыболовных магазинов. Сидишь и смотришь, как мир проходит мимо тебя.

– А ты вообще кто такой, чтобы судить меня? Мы познакомились десять минут назад! – выкрикиваю я. Нет, спрятать свою ярость, запихнуть ее поглубже, у меня не получается. Я собиралась вести себя спокойно, но гнев то и дело выглядывает наружу, как игрушка в аттракционе «Ударь крота». Как ни вколачивай его внутрь, его нелепая голова вновь и вновь появляется над поверхностью.

– Чем ты занимаешься, Челси?

– В каком смысле?

– Что ты любишь делать? Как ты поступаешь со всей этой страстью, что живет у тебя внутри? Теперь, когда дело твоей жизни больше тебе недоступно?

Он пытается загнать меня в угол. Ненавижу его. Ничто не заменит мне баскетбол, нет таких вещей на свете. Я хочу, чтобы Клинту было так же плохо, как мне сейчас. Я хочу напасть на него. Причинить ему боль в ответ. Но я не знаю как; я не знаю, в чем его слабости.

Но тут, под приглушенные звуки медляка, я вспоминаю, какое лицо было у Клинта, когда я сказала про своего бойфренда…

Я поднимаюсь со стула и медленно бреду через патио. Выбиваю мяч из его рук (тот упрыгивает в кусты). Кладу руки ему на пояс. Смотрю ему прямо в глаза. Чувствую тепло его тела сквозь футболку.

– Я танцую, – с вызовом говорю я.

Клинт делает шаг назад, и на его лице отражается та же боль, какую испытала я, когда он швырнул мне мяч.

– А я нет, – отвечает он.

У меня на лице проступает торжествующая улыбка. Страдай, ублюдок. Он бессильно падает на стул с видом, будто ему попали мячом в солнечное сплетение. Переводит взгляд на зловонное болото. Басы Брэндона пульсируют сквозь ночь. Оранжевый мяч укатился в траву и сияет оттуда, как дорожный знак, предвещающий опасность на дороге.