Хрустальная ложь - М. Эль

— Ты уже вошёл, Глава.

Алан сморщился, его лицо исказилось от неприязни к этому слову. — Вот этого не надо.

Она медленно подняла на него глаза — холодные, золотисто-стальные, такие же, как у их отца в моменты максимального разочарования, когда он смотрел на слабых или непослушных.

— А что тебе «не надо», Алан? Признания факта? — она чуть наклонила голову, в её тоне сквозила ядовитая ирония. — Ты глава.

Он подошёл ближе, не обращая внимания на колкость, и сел в одно из кресел напротив неё, кивнув охране, чтобы ушли. Лишь когда они остались вдвоём, Алан устало выдохнул, его плечи поникли.

— Это было несправедливо, Лери. Я знаю. Тебя никто не должен был заставлять. И брак… — он на мгновение замялся, подбирая слова. — Ты должна была стать главой, и это знали все. Я не хотел отнимать у тебя власть. Я был ребенком. И я не хочу, чтобы ты злилась на меня. Но я не понимаю, в чем конкретно ты меня обвиняешь?! Я не просил этого места!

Валерия тихо засмеялась, не весело, а почти жестоко, её глаза сузились. Она подняла руку ладонью вверх, словно демонстрируя невидимую корону.

— Злилась? О чём ты говоришь, Алан? Я и так глава.

Он нахмурился, его взгляд был полон недоумения. Её взгляд стал медленным, ленивым, опасным — тем самым взглядом, от которого в Нью-Йорке у прокуроров подкашивались колени, а противники теряли дар речи.

— Нью-йоркской мафии, — спокойно, размеренно произнесла она, каждое слово отчеканивая, словно удар молота. — Энгель приняли меня. Их люди принимают мои приказы. И власть Виктора — моя власть тоже. Его люди — мои люди. Его дом — мой дом. Его штат — моя территория.

Валерия сделала шаг вперёд, будто проверяя брата на реакцию, ожидая, что он отступит — но он не двинулся, его лицо было каменно-неподвижным.

— Так что центральный регион мне не нужен, — продолжила Валерия, её голос был холоден, как зимний ветер. — У меня есть свой мир. Своя земля. И… — она замолчала, глядя в пол, её голос на мгновение смягчился, стал почти интимным, — мой человек дал мне власть своей семьи… принимал меня как родную.

Алан отвел взгляд, видно было, что ему не нравится эта тема. Он не мог найти слов, чтобы оправдаться, чтобы объяснить, что не всё было так просто, как она это видела.

— Я всё равно вернусь в США, — твердо сказала Валерия, когда смогла заговорить, её решение было окончательным и не подлежало обсуждению. — И никто меня не остановит. Там моя жизнь. Моя работа. Мои люди. И… — она сглотнула, в её голосе появилась нотка непоколебимой преданности, — его семья. Я не могу их бросить. Они сейчас там, потеряли его, так же, как и я.

Алан закрыл глаза, эти слова резанули по нему сильнее ножа, вонзились в самое сердце. Потому что когда-то, сидя в саду под лимонным деревом, маленькая Валерия, его младшая сестренка с растрепанными волосами и сияющими глазами, обещала:

«Мы всегда будем вместе, Алан. Всегда. Ты будешь моим рыцарем, а я — твоей королевой».

А теперь он видел, что потерял сестру — не потому что она ушла физически, а потому что её сердце, её душа, её верность принадлежали другой стране и одному мужчине.

Алан произнёс тихо, хрипло, едва слышно:

— Ты обещала… что всегда будешь рядом.

Валерия посмотрела на него с неожиданной мягкостью — как на брата, которого она всё ещё любит, но уже не так, как раньше, не так, как когда-то, когда их мир был прост и неразделим. Эта мягкость тут же сменилась ледяным холодом.

— Видимо нарушать клятвы, наша семейная черта. Можешь так матушке и передать.

Алан отвернулся, чтобы она не увидела, как у него дрогнули губы, как в глазах застыла боль.

Впервые за всю жизнь он почувствовал себя маленьким братом. Тем самым мальчишкой, которого она защищала от хулиганов, которого утешала после родительских наказаний. Тем, кто снова теряет её, видя, как она отдаляется, уходит в свой новый, чужой мир.

И он понимал — она уйдёт. И никто, ни одна сила в этом доме, ни одна традиция Андрес не сможет её удержать.

И если она узнает, кто именно виноват во взрыве — кто стоял за этим кровавым хаосом — она не простит. Никогда.

А ночь была тихой. Слишком. Не просто тихой, а звенящей пустотой, которая давила на барабанные перепонки и разрывала душу. Такой тишины Валерия боялась — потому что она давала пространство мыслям. А мысли сейчас были как холодные, острые ножи, отрезающие по кусочку реальность, вскрывающие старые раны и наносящие новые.

Она сидела на подоконнике своей старой комнаты, в Италии, в доме Андрес, в доме, где она выросла, в доме, от которого сбежала — и куда её вернули силой. Высокие потолки, старинная мебель, гобелены на стенах — всё это казалось чужим, далёким, словно декорации из другого измерения.

Да, она, безусловно, скучала по семье и хотела вернуться. Но... не при таких обстоятельствах. Совершенно не при таких, черт возьми. Не так, когда её вырвали из жизни, когда её мир рухнул, когда она потеряла всё.

Тишина шептала одно, навязчиво, безжалостно:

Виктор мёртв.

Виктор мёртв.

Виктор — мужчина, который держал её на руках, который целовал ей лоб, который приходил даже в те ночи, когда она, в приступе страха или сомнений, просила: “остановись, Виктор, давай подумаем”. Она зажмурила глаза, пытаясь оттолкнуть эти болезненные образы. Она не позволяла себе рыдать — не после той истерики, которая сотрясла особняк, не после криков и проклятий, не после того, как Алан вёз её сюда в самолёте, а она билась, царапалась, и в итоге упала в обморок от изнеможения и транквилизаторов.

Нет.

Хватит.

Её внутренняя сила, которая казалась исчерпанной, медленно поднимала голову.

Она теперь мать.

Пальцы медленно, осторожно легли на живот. Тёплый. Тихий. Ещё крошечный — едва заметный бугорок под тканью, но уже он. Или она. Будущий Энгель. Сильнейшая кровь, которая должна будет продолжить их наследие. Наследник Восточного региона.

Её ребёнок. И Виктора. Их с Виктором.

Валерия выдохнула ровно, глубоко, пытаясь усмирить дрожь, охватившую её тело.

— Виктор… — прошептала она так тихо, что сама едва услышала этот звук, который растворился в ночной тишине. — Где бы ты ни был… ты оставил мне самое важное, что только мог. Самое ценное.

Слеза скатилась по щеке, но это была уже не слеза отчаяния, а