Невеста на полставки - Диана Рымарь

В этот же день:

Злата

— Финальный аккорд… — приговариваю я, кидая в кастрюлю с ярко-красным варевом горстку мелко нарезанного укропа.

Мама Марисоль очень любила сравнивать приготовление еды с игрой на пианино. Легкая прелюдия, потом нарастает темп, страсти накаляются и, наконец, кульминация — это когда подносишь первую ложку ко рту. В конце финальный аккорд — нечто, придающее твоему блюду законченный вкус.

Будь моя воля, я бы добавила еще петрушки, зеленого лука, чуточку базилика… Воля-то есть, а ингредиентов нет. Обхожусь малым, но даже этого достаточно, чтобы добавить гамме вкуса нужную нотку.

В моей приемной семье готовить очень любят. Там еда воспринимается как божий дар человеку. Мама Марисоль частенько повторяла: «Каждое блюдо должно быть таким, чтобы хотелось плакать от счастья, что этот кусочек попал тебе в рот!» Я поначалу в самом деле плакала. Только когда очутилась в приемной семье, поняла, что я до этого в жизни ни разу по-настоящему вкусно и не поела. Меня тоже стали учить готовить, и это дело мне понравилось.

У Габарашвили при гостинице имеется ресторан, где я и сестры работали по очереди. Лучше блюд, чем подают там, мне есть не приходилось даже в тех местах, куда меня водил Артём.

Как только его имя всплывает в памяти, болезненно морщусь.

«Гад ползучий и сволочь!» — тут же кричит на него мое раненое сердце, а в горле растет ком.

— Нет, нет, нет… — тут же приказываю самой себе.

Только новых слез мне не хватало. Достаточно уже! И без того почти всю ночь прорыдала, подушка до сих пор мокрая. Лучше чувства под замок, а ключик в окошко. Не хочу больше о нем думать и чувствовать тоже ничего не хочу.

Переключаю внимание на уборку. Ликвидирую последствия кулинарного произвола. Пока мою посуду, в прихожей раздается звонок. Вытираю руки о бабушкин фартук — своего еще не заимела. Иду открывать.

На пороге вчерашний знакомый, внук Марии Ивановны, собственной персоной. Руки в боки и давай переть на меня тараном:

— Ах, ты еще здесь! Я так и знал! Вчера песни пела, заливала, не нужна ей квартира… Вон уже и в бабулином фартуке тусуешься!

— Тише ты! — цыкаю на него.

Не знаю почему, но этот здоровый лысый детина меня не пугает. Не пугает, и всё тут. Нет в его взгляде жестокости. Пронырливость есть, ее там с избытком, хитрожопость тоже в наличии, куда без нее… А вот жестокости нет, уж ее-то я за свою жизнь навидалась, отличить умею.

— Ты чего на меня цыкаешь?! Совсем обалдела?! — беснуется он.

Наглый такой, шлепает в своих грязных ботинках прямо на середину прихожей. Даром я пару часов назад вымыла здесь каждый сантиметр.

— Сказала, тихо! — шиплю на него змеей. — Мария Ивановна в ванной ногу больную стукнула, я ей обезболивающее дала, она еле уснула. Хочешь разбудить? Не жалко?

— Ах, ты мою бабулю еще и лекарственной отравой пичкаешь?! — вроде бы продолжает говорить гадости, но последняя фраза у него получается как-то без должного энтузиазма и минимум на пару тонов тише.

— Так! — я тоже упираю руки в боки и иду прямо на противника. — Тебе чего надо? Я у твоей бабули комнату снимаю, и мне не нравится слышать оскорбления в свой адрес!

— Тогда вали отсюда по-хорошему! — шипит он на меня моим же тоном.

— Что мне нужно сделать, чтобы ты прекратил меня донимать? Ну хочешь, я расписку тебе напишу, что не претендую на квартиру Марии Ивановны?

Ляпаю первое, что приходит в голову, но неожиданно это действует. Андрей воодушевляется, выпячивает вперед свою молодецкую грудь и важно кивает:

— Давай! Вот прям щас! Слабо?

— Легко! — отвечаю, прищурившись. — Иди на кухню, а я за бумагой и ручкой.

Через пару минут уже сижу за столом и важно вывожу на выдранном из тетради с рецептами листке следующее:

«Я, Злата Авзураговна Габарашвили, не претендую на жилье Марии Ивановны…»

— Какая у твоей бабушки фамилия?

— Стрельниковы мы! — важно заявляет внучок.

Дописываю записку, ставлю число, подпись, отдаю ему. Понятия не имею, обладает ли эта писулька какой-нибудь юридической силой. Думаю, мой оппонент тоже не в курсе, но остается весьма доволен.

«Чем бы дите ни тешилось, лишь бы не плакало…» — вспоминаю поговорку своей родной бабушки.