Голые души - Любовь Андреевна Левшинова

Промозглый, холодный взгляд темных туч с прищуром оглядывал растрепанную Татум. Казалось, она стоит не на бордюре, а на краю земли: маленькая, беззащитная, неустойчивая. И если упадет к слонам и черепахам в небытие – так тому и быть.

– А ведь никто гарантий и не давал, – глотая всхлип, продолжила Дрейк. – Все знали, что лед скользкий. Ты знал. И все равно облажался. И винить, кроме себя, некого. Ни снег, ни бурю вокруг, ни тем более лед. Он всегда был скользким и поддерживать не обещал. И обстоятельства не изменились. Облажался только ты – с набитыми шишками, выработанным вестибулярным аппаратом, открытыми переломами после падения с гор ты вставал и поднимался. Шел дальше, зализывал раны, надеялся на себя и никогда не сдавался. А разбил тебя всего один шаг. И лед, который всегда там был.

Пламя ее улыбки истлело. Потухло, осыпалось пеплом под ноги. Она давно поняла, что опираться нужно только на себя. Когда в семнадцать видела опору в окружающем мире и друзьях – мир рухнул. Теперь рухнула и она. На колени перед Крисом. Во всех смыслах.

– И вопрос всего один, Андрей Игоревич. – Татум сморгнула подступившие слезы, выдохнула терпкий дым. – Как найти себя среди обломков льда, каши мокрого снега, и стоит ли в принципе дальше идти?

Она замолчала, туша мыском сапога бычок на холодном асфальте, закусила губу. Слов больше не было. Подняла глаза выше, на окна квартиры психолога, заметив мужчину и его пристальный взгляд. Может, самоубийство посредством откровенного разговора – не такой плохой вариант? Только сил подняться к нему не было.

Старицкий сосредоточенно кивнул.

– Жди. Я к тебе выйду.

Старицкий

Тени мертвых воспоминаний, неостывшие, знойные, гноящиеся, бродили по кромке фарфоровой чашки. Татум гипнотизировала их – болезненным, тяжелым, воспалившимся взглядом. Отражала радужками брызги лучей, преломлявшиеся сквозь стекло, пока Старицкий изучал ее.

Изломанная, надтреснутая, расколупанная Татум в своем полубреду напоминала темное искусство. То, которое создают в момент отчаяния. Выплескивают, выжигают в камне, на бумаге: нотами эмоций, страха и бреда, лишь бы освободиться от груза и забыть в кладовке, а в лучшем случае – сжечь.

Темные брови, вздернутый нос, глубокие карие глаза. Дикие и свободные, как вспаханная земля, обманчивые, хитрые, умные. Татум с ее вечно ищущим взглядом напоминала ему шедевр, который создают в ярости. На импульсе страсти, с оголенными нервами, в абсолютном разрушении.

Такое нельзя показывать на выставках. Излом слишком очевиден – творение транслирует только надрыв, бесконечность и боль. Либо… это и есть его апогей. Смелый, яростный, порочный шедевр, ведущий в ад своими карими глазами.

– Вы смотрите на меня не как психолог. – Татум скривила губы в улыбке, брякнув первое, что пришло в голову, чтобы разрезать мутную тишину.

Старицкий моргнул, распрямив плечи, сложил руки в замок на животе.

– А как я смотрю на тебя? – Мужчина чуть наклонил голову вбок, профессионально меняя правила игры.

Татум задала неудобный вопрос, но оправдываться он заставил ее.

Дрейк пожала плечами, громко отхлебнув чай.

– Как инквизитор.

Старицкий тихо рассмеялся, с интересом глядя на Дрейк. Магия в ее глазах была очевидна. Он просто пока не выбрал место, где будет разводить костер.

Она посмотрела на него внимательно, не отводя взгляд, – эта ее привычка заставляла Старицкого вспоминать о наличии силы воли.

Смотрела Дрейк откровенно и долго. Почти интимно. А сегодня между ними не было двух метров пространства его кабинета – только столик в кофейне диаметром ничтожных пятьдесят сантиметров.

– Кто стал льдом под твоей подошвой, Татум?

Он выдохнул вопрос ей в лицо, откинулся на спинку стула. Дрейк не отреагировала. Закусила изнутри щеку, отхлебнула, чуть сербая, чай. Сдула воспоминания с кромки чашки.

– Я не хочу говорить о нем или о том, почему он оказался скользким, Андрей Игоревич. Я хочу узнать, что делать с болящим копчиком и как догнать наконец весну. Хочу идти по сухой дороге.

В ней было много всего. Помимо смелых подозрений на ее счет, Старицкий был уверен: Татум нравилась людям. Ее контрастность подкупала. Подкупали смелость в проявлении эмоций, искрящийся взгляд и язык без костей в противовес железному занавесу на охране чувств.

При ярком, слепящем глаза темпераменте Дрейк была абсолютно закрытым человеком, на пороге ее души не было коврика с надписью: «Добро пожаловать». Там, как на входе в гробницу фараона, любого поджидал коридор со взрывчаткой, капканами и ножами в стенах.

Сокровищница ее чувств, которую Дрейк так тщательно берегла от вторжения, только гробницей назвать и можно было. Она свои чувства не защищала – погребла под бетонными плитами сарказма, ярости и бесконечной боли. А на воротах прикрепила свою улыбку и строгий, бездонный взгляд.

– То есть как не сгрызть себя вместе с печенью, утопая в вине? – с тихой иронией поинтересовался Старицкий.

Тат сощурилась, расслышав полутона.

– Ага. Только не в вине – в виски.

– Смешно. – Скупая, картинная улыбка тронула его губы. Андрей Игоревич серьезно посмотрел на Тат. – Но не ерничай.

– Ладно.

– Могу рассказать, как это было со мной. – Он кивнул в ответ на ее безразличие.

Татум согласилась. Будто вдруг резко потеряла интерес, спустившись по ступеням обратно в собственное подсознание.

– Давайте.

– Хоть кто-то из нас будет откровенным, – не выдержал Старицкий, поддев равнодушие девчонки тонким когтем шутки.

– Смешно. Но не ерничайте. – Дрейк скорчила улыбающуюся гримасу, откинувшись на стуле с чашкой в руках. Ресурсов быть дружелюбной не было, но яд определенно поддерживал в ней жизненные силы.

– Тебе никогда не угрожали убийством? – Старицкий вопросительно выгнул бровь. Наверняка угрожали, раз она связана с Якудзами. Пока только неясно как. Помимо того, что они были одноклассниками с Виктором. Но Старицкому нужен был не он – это было бы слишком очевидно. К тому же мальчишка хоть и был психом, но не был идиотом.

Люка покалечил кто-то другой. И если почти все вышедшие из группировки после окончания школы разъехались в разные страны и города, не принимая свое прошлое всерьез, другие остались внутри и держали хорошую для недалеких будущих уголовников информационную блокаду. Только Татум выбивалась из списка.

Маленькая, беззащитная девочка с глубоким взглядом.

– Провокационно такое слышать от психолога. – Дрейк усмехнулась – даже не поежилась.

Воспоминания не ударили в спину ржавым ножом, в глазах не отражался страх. Разумеется, ей никогда не угрожали смертью.

Угрожала она.

– Сама могла бы им стать. – Мужчина расправил плечи. Оглядел помещение, давая отдохнуть взгляду: желтые занавески, оборка с рюшами на стойке, оранжевые чашки. – Манипулируешь филигранно.

– Правда? – Татум повеселела.

Андрей Игоревич плотнее сцепил челюсти.

– Да.

– Спасибо. – Улыбка сама расцвела на губах.

Дрейк думала, что не умеет быть хитрой. Но, похоже, подсознательно делала это на пять с плюсом, раз оценил такой профессионал, как Старицкий.

– Это не комплимент, но не за что, – отмахнулся Андрей Игоревич.

Девчонка умела раздражать. И выводила на эмоции не как подросток-максималист, а как прожженная стерва, повидавшая жизнь. В таком тоне люди разговаривают, когда понимают, что страшнее пережитого уже не увидят. И если придется отвечать за слова – ответят. Потому что знают, на что способны.

За словами Дрейк не скрывались школьная дерзость и непризнание авторитетов. О, она признавала его