Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

— Ну да, но... какой он был?

Какой.

Дед Важа.

Горы над Телави. Дом — каменный, старый, вросший в склон, как будто вырос там вместе с деревьями. Виноградник во дворе — ркацители, саперави, киси. Марани — винный погреб с квеври, огромными глиняными кувшинами, вкопанными в землю.

И лошади.

Маленькие, крепкие, горные. Которые ходили по тропам, где машина не проедет, а человек — не пройдёт без верёвки.

— Он сажал меня впереди себя, — рассказываю. — Брал поводья. И мы ехали — вверх, в горы, туда, где небо ближе, чем земля.

— Как это — ближе?

— Вот так. Поднимаешься достаточно высоко — и облака оказываются под тобой. Смотришь на них сверху. Как на стадо овец.

— Ого, — выдыхает Саша. — Хочу так.

— В Грузию?

— На гору. Смотреть на облака сверху вниз.

— Когда-нибудь свожу.

Обещание.

Ещё одно.

В списке, который давно превысил лимит.

Но эти глаза.

Эта вера.

Ради неё — хочется хотя бы попытаться.

Конюшня появляется внезапно — за поворотом, за последним рядом берёз.

Длинное деревянное здание, выкрашенное в бордовый. Загоны. Манеж. Сеновал с распахнутыми воротами. И запах — лошади, сено, навоз, жизнь.

Я люблю этот запах.

Потому что это — дед Важа.

Это — горы.

Это — облака, на которые смотришь сверху.

Это — детство, которое было настоящим.

— Здрасьте! — девочки машут кому-то.

Женщина у загона оборачивается. Ватник, сапоги, руки — крепкие, рабочие. Лицо — обветренное, загорелое даже в ноябре. Глаза — как у лошади: большие, тёмные, всё понимающие.

— О, сёстры Волковы! — улыбается. — Опять к нам?

— С папой!

Она смотрит на меня. Долго. Оценивающе.

— Папа, значит, — говорит. — Редкий вид. Занесён в Красную книгу.

— Работа, — начинаю.

— У всех работа. Вон, — кивает на загон, — у Грома тоже работа. Но он здесь, а не где-то.

— Гром — это?..

— Конь. Познакомитесь. Если он захочет.

Протягивает руку:

— Валентина. Хозяйка этого дурдома.

— Георгий.

— Грузин?

— Да.

— Вижу. Глаза выдают.

— Что выдают?

— Всё. Грузин не умеет прятать глаза. Даже когда прячет всё остальное.

Молчу.

Потому что — попала.

— Муж у меня был грузин, — продолжает она, ведя нас к конюшне. — Царствие небесное. Пел — соловьём. Готовил — богом. Врал — дьяволом.

— Сильно врал?

— Красиво. С душой. Так врал, что хотелось верить. Даже когда знала правду.

— И что вы?

— Любила. Двадцать три года. До самого конца.

— Несмотря на враньё?

Она останавливается. Смотрит на меня — прямо, без уловок.

— Враньё — это не противоположность любви, — говорит. — Это её... побочный эффект. Мы врём тем, кого боимся потерять. Тем, кто нам безразличен — не врём. Зачем?

Солнце светит сквозь щели в стене конюшни. Золотые полосы на тёмном полу. Пыль танцует в лучах — медленно, торжественно, как будто исполняет что-то важное.

— Вот, — Валентина останавливается у стойла. — Зорька. Для девочек — в самый раз.

— Зорька?!

— Что?

— Ничего. Было знакомство с одной Зорькой. Не очень удачное.

— С лошадью?

— С гусём.

Она смеётся:

— Гуси — это да. Исчадия ада в перьях. А эта Зорька — ангел. Терпеливая, добрая. Детей чувствует.

Зорька-лошадь — белая, в серых яблоках. Высовывает голову, фыркает. Глаза — огромные, карие, влажные.

Девочки тянут руки.

— Можно?

— Нужно. Она должна вас узнать.

Гладят. Шепчут что-то — на своём, сестринском. Зорька слушает. Кивает — или мне кажется.

— А для папы, — Валентина ведёт меня дальше, — вот. Гром.

Гром.

Чёрный. Огромный. С глазами, в которых — космос, интеллект и полное презрение к человечеству.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

Поединок взглядов — как в вестерне, только вместо пистолетов — что-то более опасное. Понимание.

— Он... серьёзный, — говорю.

— Орловский рысак. Серьёзнее не бывает. Умный. Гордый. Характерный.

— Характерный?

— Если не понравишься — сбросит. Без предупреждения. Без сожаления.

— А если понравлюсь?

— Тогда — друг на всю жизнь. Но это надо заслужить.

Гром фыркает. То ли соглашается, то ли смеётся.

— Лошади не врут, — говорит Валентина. — Не умеют. Либо принимают тебя — либо нет. Никакой середины. Никаких «посмотрим». Никаких «может быть».

— В отличие от людей.

— В отличие от людей.

Выводим лошадей в манеж.

Солнце — низкое, золотое — заливает всё: песок арены, белую гриву Зорьки, чёрную шкуру Грома. Тени — длинные, резкие. Ноябрьский свет — безжалостный, как рентген. Показывает всё.

Девочки садятся на Зорьку — по очереди, с визгом, с восторгом. Валентина ведёт их по кругу, объясняет, показывает.

А я стою у ограды.

И смотрю.

На них — на моих девочек. Которые — мои. Не по крови. По всему остальному.

На солнце — которое заходит, но ещё светит. Ещё — держится.

На деревья — голые, честные. Без единого листа, за которым можно спрятаться.

И думаю: вот оно.

Вот ради чего.

Не ради карбонары.

Не ради тёплой постели.

Не ради того, чтобы быть четвертью человека в четырёх разных местах.

Ради этого.

Ради смеха, который звенит в холодном воздухе.

Ради глаз, которые светятся ярче ноябрьского солнца.

Ради слова «папа», которое каждый раз — каждый проклятый раз — попадает туда, где ещё осталось что-то живое.

— Эй, — голос Валентины. — Грузин. Ты ездить будешь или медитировать?

— Буду.

Подхожу к Грому.

Он смотрит на меня — сверху вниз, потому что он огромный, а я — просто человек.

— Ну? — спрашиваю. — Примешь?

Молчит. Фыркает. Переступает копытами.

Потом — наклоняет голову.

Касается моего плеча — мягко, осторожно. Как будто здоровается. Как будто говорит: ладно, попробуем.

Сажусь в седло.

Высоко.

Мир — другой, когда смотришь с высоты коня.

Солнце бьёт в глаза. Деревья — как стражи по краю манежа. Небо — бесконечное, синее, равнодушное.

И я еду.

Медленно.

По кругу.

Рядом с девочками, которые машут и кричат:

— Пап! Ты крутой!

— Как принц!

— Грузинский принц!

— На чёрном коне!

Смеюсь.

Впервые за долго — смеюсь так, что больно рёбрам.

И Гром подо мной — кажется — тоже смеётся.

По-своему.

По-лошадиному.

Час проходит как минута.

Или — как вечность. Хорошая вечность. Из тех, что хочется продлить.

Спешиваемся.

Девочки обнимают Зорьку — долго, крепко, как лучшую подругу. Зорька терпит. Зорька — святая.

Я глажу Грома по шее. Он фыркает — не презрительно, как в начале. Иначе.

— Спасибо, — говорю ему.

Молчит. Но глаза — теплее.

— Приезжай, — говорит Валентина. — С девочками. Или один. Когда надо подумать.

— О чём?

— О том, о чём боишься думать.

Плачу. Ухожу.

Девочки бегут впереди — наперегонки, хохоча, толкаясь.

Солнце садится за деревья — огромное, красное, как сердце мира.

И я думаю: вот оно.

Вот ради чего стоит.

Жить.