Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

Что, может быть, — одно и то же.

Телефон вибрирует.

Красный.

Этери.

Смотрю на экран.

Не отвечаю.

Но — скоро.

Скоро — придётся.

Прощаюсь с девочками у порога.

Они виснут на мне — как два тёплых рюкзака, как два напоминания о том, что я не совсем пропащий человек, как два якоря, которые держат на плаву что-то, что давно должно было утонуть.

— Пап, ты когда приедешь? — Соня.

— Скоро.

— Скоро — это когда?

— Скоро — это когда смогу.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это единственное, что я знаю точно.

Она смотрит на меня — снизу вверх, глазами, в которых уже появляется что-то взрослое. Понимание. Или его начало. То самое, которого я боюсь больше всего.

Марина стоит в дверях. Обнимает себя за плечи — не от холода, от чего-то другого.

— Гоша, — говорит тихо. — Осторожнее.

— Буду.

— И позвони.

— Позвоню.

Целую её. Быстро, привычно. Как расписываюсь в ведомости. Как делаю тысячу вещей, которые давно перестали быть настоящими.

Иду к холодильнику.

Сулугуни — там, где оставил. Тридцать килограммов в трёх пакетах. Свежий, копчёный, в косичках. Мамед. Рязань. Шестьдесят тысяч рублей оптовой цены.

— Это что? — спрашивает Марина.

— Сыр. Для ресторана.

— Ты возишь сыр в нашем холодильнике?

— Временно. Негде было хранить.

Она качает головой. Не спрашивает больше. Марина давно не задаёт вопросов, ответы на которые могут ей не понравиться. Мудрая женщина. Или — уставшая. Иногда это одно и то же.

Загружаю пакеты в багажник BMW.

Чёрный, злой, с мотором, который рычит, как зверь. Шестьсот лошадей, ноль до сотни за три и две, расход — лучше не думать.

Завожу.

Девочки машут из окна. Марина — с крыльца.

Уезжаю.

Коттеджный посёлок «Лесная поляна» исчезает в зеркале заднего вида — заборы, сосны, охранник, шлагбаум. Ещё один дом. Ещё одна жизнь. Ещё одна дверь, которую я закрываю за собой.

Выезжаю на ЦКАД.

Пять часов вечера, воскресенье. Солнце садится — огромное, красное, висит над горизонтом, как воспалённый глаз. Трасса — полупустая, для Москвы — почти свобода.

Газ в пол.

Сто сорок. Сто шестьдесят. Сто восемьдесят.

BMW поёт. Мотор ревёт. Деревья по обочинам — голые, чёрные — сливаются в сплошную стену.

Телефон звонит.

Вахтанг.

— Дзмао! — голос как иерихонская труба. — Ты живой?

— Живой.

— Где?

— На ЦКАДе. Еду в Москву.

— Откуда?

— Из-под Истры.

— Что ты там делал?

— Дела.

— Какие дела в Истре? Там же ничего нет. Лес, коровы, монастырь.

— Дела, Вахтанг. Просто — дела.

Пауза. Он не верит. Конечно, не верит. Вахтанг знает меня тридцать лет. Вахтанг видит меня насквозь. Но — молчит. Потому что мы — грузины. Потому что есть вещи, о которых не спрашивают, даже если знают ответ.

— Ладно, — говорит он. — Дела так дела. Слушай, ты когда в Батуми?

— Не знаю. Может, в декабре.

— Приезжай. Нино скучает. Дети спрашивают — где дядя Гоги, почему не едет.

— Скажи — работа.

— Я уже сто раз сказал. Они не верят. Говорят — дядя Гоги нас не любит.

— Люблю. Просто... занят.

— Чем ты занят, дзмао? Чем ты так занят, что не можешь приехать к семье? Один ресторан в Москве. Один. Не сеть. Не империя. Один ресторан, который работает и без тебя, потому что Давид — профессионал, и Лия — профессионал, и Гиви — профессионал.

— Вахтанг...

— Что — Вахтанг? Я тебя знаю, Гоги. С детства знаю. Ты всегда бежишь. Куда — не знаю. От чего — тоже не знаю. Но бежишь. Как заяц от собаки. Только собаки нет. Ты сам её придумал.

Молчу.

Потому что он прав.

Потому что собака — есть. Только она не снаружи. Она — внутри. И бежать от неё — бесполезно.

— Ладно, — говорит Вахтанг, смягчаясь. — Не моё дело. Ты взрослый человек. Сам разберёшься.

— Разберусь.

— Когда?

— Скоро.

— Опять — скоро. У тебя всё — скоро. Вся жизнь — скоро. А потом — поздно.

— Вахтанг, я за рулём.

— И что? Громкая связь есть. Руки свободны. Голова — нет, но это не новость.

Смеюсь. Он тоже.

— Дзмао, — говорит он уже другим тоном, — я серьёзно. Приезжай в Батуми. На Новый год. Нино такую индейку сделает — умрёшь и воскреснешь.

— Индейку?

— Ну да. Дети насмотрелись американских фильмов, теперь хотят индейку на Новый год. Я говорю — мы грузины, у нас сациви. Они говорят — сациви скучно, хотим как в «Один дома».

— И ты согласился?

— А что делать? Любовь — это компромисс. Даже если компромисс — индейка вместо курицы.

— Философ.

— Бизнесмен. Философы не зарабатывают, только рассуждают. Я — зарабатываю и рассуждаю. Два в одном.

— Как шампунь.

— Именно. Кстати, о заработках. Ты слышал про Ашота?

— Какого Ашота?

— С Арбата. Конкурент твой.

— Что с ним?

— Закрылся.

— Как — закрылся?!

— Так. Налоговая нагрянула, санитары нагрянули, пожарные нагрянули. Все одновременно, как сговорились. Ашот побегал-побегал, потом сел в машину и уехал в Ереван. Говорят — навсегда.

— Жалко.

— Жалко?! Он же твой конкурент!

— Был конкурент. Теперь — несчастный человек, которого съела система. Что тут радоваться?

Пауза.

— Знаешь, Гоги, — говорит Вахтанг, — вот за это я тебя уважаю. Ты мог бы радоваться. Многие бы радовались. А ты — жалеешь. Потому что понимаешь: сегодня он, завтра — ты.

— Типун тебе на язык.

— Не типун, а правда. В России бизнес — это не бизнес. Это танец на минном поле. Сегодня танцуешь — завтра взрываешься. И никто не знает, где мины.

— Оптимист.

— Реалист. Оптимисты в России не выживают. Выживают реалисты с хорошими связями.

— У тебя хорошие связи?

— У меня четыре заправки. Как думаешь?

— Думаю — хорошие.

— Правильно думаешь. Ладно, дзмао, не буду отвлекать. Езжай. И подумай про Батуми.

— Подумаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Врёшь.

— Наверное.

— Честный ответ. Кай, генацвале. Береги себя.

— Ты тоже.

Кладёт трубку.

Еду дальше.

ЦКАД переходит в Ленинградку. Москва приближается — огни, здания, суета. Другой мир. Мой мир. Один из четырёх.

Телефон звонит.

Давид.

— Батоно Гоги! — голос взволнованный. — Вы где?

— На подъезде. Минут сорок.

— Хорошо, хорошо. Просто... тут звонили.

— Кто?

— СЭС. Говорят — завтра проверка. Внеплановая.

— Внеплановая?

— Жалоба какая-то. Анонимная.

— Какая жалоба?

— Не сказали. Сказали — завтра в десять утра. С документами.

— Ашот, — говорю.

— Что?

— Ашот. С Арбата. Перед закрытием нагадил.

— Но он же... закрылся?

— Закрылся. Но жалобу мог написать раньше. Или — друзья помогли. В России месть — национальный вид спорта.

Пауза.

— И что делать, батоно?

— Готовиться. Кухню — вылизать до блеска. Документы — все на столе. Персонал — в чистом, трезвом, вежливом.

— А если придерутся?