Соно Вероника. Пьячере! - Верона Виера

Верона, Верона... слышу Ромкин голос, отдаляясь.

– Верон!

Неожиданно моего лица касаются холодные брызги.

Простонав, я морщусь и медленно открываю глаза:

– Зачем так кричать?

Пытаясь понять, что произошло, очерчиваю взглядом кухню, но от этого голова кружится сильнее. Я лежу на прохладном полу, а Ромка навис надо мной, стоит на четвереньках со стаканом воды и огромными тревожными глазами.

Я что, упала в обморок? Наверное, потому что ела сегодня всего раз.

– Ты как? Еле тебя поймал, – он садится рядом, согнув колени, и выставляет перед моим лицом свою пятерню. – Сколько пальцев?

– Много, – я тоже пытаюсь сесть, но голова ещё кружится, поэтому опускаюсь обратно, лежу, и замечаю его взгляд на своей груди. – Может перестанешь пялиться на них?

Я машинально подтягиваю майку к горлу, прячу грудь от наглых любопытных глаз, но при этом обнажая плоский живот.

– Ты лучше просто не шевелись, хорошо? Воды?

Я киваю. Ромка придвигается ближе, ставит на пол стакан, а сам запускает руку под мне голову, помогает приподняться и прижимает меня к себе.

– И я не на них смотрел, а дышишь или нет. Поэтому – дыши, и я вообще смотреть не буду! – он тянется за стаканом, а я взглядом касаюсь его подбородка. – Слушай, если ты каждый раз, когда надо будет целоваться, будешь падать в обморок, то так и быть... Я согласен на баннер!

Он подносит стакан к губам, и я делаю пару глотков.

– Боишься не поймать? – пытаюсь шутить, но тяжело улыбаться.

Не хочу делать резких движений.

– Верон... мне кажется в этом деле у меня уже достаточный опыт. Но постоянно переживать, что ты можешь грохнуться в любой момент – это становится выше моих сил.

Он отставляет стакан и смотрит сверху вниз.

Долго.

Внимательно.

– Тогда научи меня целоваться, – с трудом улыбаюсь и бесцеремонно спрячу свои крошки подальше. – А я потом отправлю тебе из Италии открытку от Фабио со словами: «Грацие, Ромэо! Она целуется, как настоящая итальянка! Перфэкто! Муа-муа-муа!»

Пародирую итальянский акцент и активно жестикулирую перед Ромкиным носом. Он прыскает смехом, но после оставляет улыбку и смотрит на мои губы, не решается коснуться.

– Давай, итальянка! Помогу тебе встать и лечь на кровать.

– А как же жарений картошка? – всё ещё не выхожу из роли и разговариваю с акцентом, чтобы хоть как-то разбавить обстановку, а то слишком много неудобных моментов за сутки. – Мы ещё не целовались и сразу на кровать? Мамма миа!

– Фу, как пошло, Верон... – подыгрывает и помогает встать. – У телека подождешь свою картошку. Учиться завтра будем... в процессе и по факту.

Он крепко меня держит в объятиях.

– Ногами можешь или донести? – смотрит в глаза и медленно убирает руки. Меня качает, но я настойчиво пытаюсь держать равновесие. – Понял! Несу.

Ромка снова сводит руки и наклоняется, чтобы я ухватилась за шею.

– Мог бы и не спрашивать, а как мужчина, взять всё в свои руки. Как утром.

Он расплывается в улыбке:

– Хватайся, итальянская женщина за настоящего русского мужчину.

Я обнимаю Ромку за шею, а он, подхватив меня за ноги и поясницу, поднимает на руки.

– Завидую твоему Фабио! – он протискивается со мной в проëм кухни и подходит к двери в зал, который не там, где у нас, а в комнате, где наша с Каринкой. – Откроешь?

Я касаюсь ручки и, покрутив, толкаю дверь от себя:

– Почему?

– Потому что ты и твоя грудь должны остаться в России, детка. Вы – еë достояние!

Ромка усмехается и осторожно опускает меня на диван. Красивая грудь решает многое, я всегда это говорю.

– Как Газпром? – довольно улыбаюсь, поправив майку.

– У тебя на все вопросы есть ответы, да? – он снова смеётся, включает телевизор и, бросив мне пульт, лезет в шкаф и достаёт плед.

– На все, кроме одного.

Ромка укрывает меня и становится рядом:

– Что за вопрос?

Ага, вот так взяла и рассказала. Смотрю в глаза и не решаюсь озвучить «родная или нет». И вместо этого вспоминаю старый, детский, наивный:

– Я тебе хоть чуть-чуть раньше нравилась?

Он резко выдыхает и садится на край дивана.

– Верон... ты опять? Тебе было всего десять, одиннадцать, а раньше ещё меньше...

– Тогда зачем ты со мной таскался? Везде. И в школу и так... эти открытки с котятами, цветочки.

– Открытки – это мама...

– Не ты? – разочарованно бегаю взглядом по его лицу.

Ромка мотает головой и разводит руками.

Он сейчас меня просто уничтожил. Закопал заживо и сверху присыпал горсткой земли.

– Ты мне нравилась, но как ребёнок, как смешная девчонка со двора. Соседка. Не больше! И таскался потому, что мама просила присматривать. Не знаю, что ты там себе придумала...

Мне кажется, я начинаю его ненавидеть. По-настоящему. По-взрослому! Мог бы промолчать, а не убивать меня снова. Каждым словом.

Глаза предательски слезятся, и я отворачиваюсь к стене:

– Сам ешь свою картошку, а я буду спать и представлять рядом Фабио, голым, во всех подробностях. А тебя – снова тихо ненавидеть.

– Верон! – смеется, гад. – Зато ты мне нравишься сейчас, – он касается плеча и поворачивает меня к себе, смотрит своими синими, как преданный пес. – Нравится твоя лëгкость, твоя непосредственность, твоя кра...

– Моя грудь? – перебиваю. – Ты мне сегодня открыл глаза. На многое. Теперь меня вообще здесь ничего не держит. Ни-че-го!

– Да причём тут грудь, что ты на ней зациклилась?

– Я видела, как ты смотрел... тогда, на качели, на ту девчонку. И как смотришь сейчас на меня. Так, как смотрят все.

– Это нормально, что я так на тебя смотрю. Вот если бы при всей твоей красоте, я бы... не знаю... что там делают ненормальные? Мне нравится на тебя смотреть – и это нормально. И то, что я сейчас хочу тебя поцеловать – это тоже нормально. Поняла? Потому что ты мне нравишься.

Почти убедил. Но всë равно хочу ему двинуть – это нормально?

Стоп! Поцеловать?

– Ты готов кучу всего мне сказать, лишь бы я не соскочила, лишь бы прикрыла твой зад. Вот, что я поняла.

Говорю спокойно, без всяких эмоций.

Опять зависает и