Юджиния - Александр Минчин

— Мистер Нилл может с вами сделать все, что захочет, вы не боитесь?

— Эта пластинка уже повторяется.

Он встал, прошел на кухню, налил стакан воды и значительно прошел через комнату, где сидел посетитель, в прихожую. Открыв дверь, Александр вышел на лестничную площадку и сказал:

— Я жду вас.

Адвокат догадался, взял свой изящный портфель и вышел на лестницу.

И увидел щедро протянутый ему Александром стакан воды.

— Ваши пять минут истекли. Адвокат взял стакан:

— Спасибо.

— Пожалуйста.

И выпил его до конца. Александр повернулся.

— И Последнее, — сказал Марк Розен. — Я не хотел об этом говорить, но вы меня вынуждаете…

— Да?

— Мистер Нилл об этом не знает. Но я знаю, что Юджиния провела в вашем доме две ночи.

Наступила пауза, он выдержал ее.

— Юджиния еще юна… В течение двадцати четырех часов я могу засадить вас в тюрьму за растление малолетних. С гарантией, что вы не выйдете оттуда никогда…

Александру стоило невероятного усилия сдержаться.

— Исчезните. Пока я не размозжил ваше лицо об эту стенку.

Он захлопнул дверь и прошел в комнату. Его не трясло, но он похолодел: он не мог поверить, что кто-то смел прикасаться своим грязным языком к их отношениям с Юджинией.

Он знал, что умный адвокат, работающий десять лет на мистера Нилла, никогда бы не позволил себе разговаривать так с теми, другими, с гражданами этой страны. А с ним он это легко позволял, считая, что тот не знает законов, тонкости, защиты. И он ненавидел себя за это и проклинал, что не гражданин.

Неожиданно на глаза ему попалась книга — «Крестный отец».

Старик, конечно, прав, что государство с его правосудием не должно быть главной властью и иметь всю силу, должно существовать что-то другое, внутри него. Потому что государство используют и пользуют, как хотят. Кто хочет.

Год назад он начал читать американские книги. «Крестный отец» был пятой. И эта основная философско-политическая мысль романа ему нравилась. Должна быть другая власть: не купленная, не развращенная, но справедливая.

Он позволил себе немного не думать о Юджинии, задумавшись о себе. Что он имел? Ничего. Чем обладал? Ничем. У него не было работы. Его мама и папа были там. Деньги вот-вот кончались, он не скопил ничего, за следующий месяц платить за квартиру было нечем. И он снова раскрыл газету.

Дайана первая заметила, что Юджиния стала спадать с лица. Она почти ничего не ела, ни на что не обращала внимания и сидела в своей комнате. Она начала бледнеть. Дайана потихоньку подсовывала ей в еду витамины и тонизаторы, но ничего не помогало. Юджиния продолжала чахнуть, пока Дайана однажды утром не ужаснулась ее виду. Тогда она сказала шепотом:

— Ты не будешь ему нравиться…

После чего Юджиния начала есть.

Но безразличия ее к жизни изменить было невозможно.

Он нашел себе работу. Из всех возможных работ он смог получить только эту — чернорабочий по укладке грунта, не то труб в него. Из всех даже грязных работ — эта была самая грязная. Из всех трудных работ — эта была самая трудная. Даже негры не шли на эту работу. Они хотели жить. После первого дня. Ему повезло, что это была пятница, после которой он два дня приходил в себя. И не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Ему казалось, что эту дорогу укладывали на нем. А не на грунте.

Но через неделю он втянулся. Человек — это животное, которое привыкает и приспосабливается к любой среде. Даже если и не хочет быть таким. Он стоял по колено в грязи, потный и мокрый, грязный и уставший, и вгонял лопату в землю — еще и еще, снова и снова — бесчисленное количество раз, от которого кружилась голова, гнулись колени, ныла поясница и болело все тело.

«Сверкающая Америка». Но он не жаловался.

Он мог писать только вечерами, когда возвращался с работы. Но не мог осилить и двух страниц, откладывал ручку. Все было бесполезно. Мысли не шли, тело было безжизненным, в душе не оставалось чувств и эмоций.

Вот на это он жаловался. Что эта страна не давала ему писать. В той это было невозможно — или тюрьма в гонорар. Эту — абсолютно не волновало, что он — пишет.

С Юджинией они договорились, что он приедет в школу. Хотя это было опасно. Уже почти месяц они не видели друг друга. С того паркового свидания.

Она предупредила его, что телохранитель теперь не сидит в машине, а циркулирует вокруг.

Александр осторожно подъехал к стоянке и поставил машину. Так же осторожно он вышел из нее, пересек паркинг и завернул за угол школы. И конечно, с его счастьем, сразу напоролся на телохранителя, который стоял оперевшись на стенку, крутя травинку в пальцах. Он не побежал, он подскочил к нему в два прыжка.

Левой рукой, без разговоров, без предупреждений, он резко пробил Александру скулу, что-то стесав там. Правой он ударил хуком в живот. Юноша охнул и согнулся. По очереди, тут же, с левой и с правой подряд он сильно пробил ему в голову, подбросив его в воздух. Александр упал плашмя. Не прицеливаясь, телохранитель ударил его ногой в пах, как мешок, валявшийся на дороге. Александр скорчился. Бездыханный, он лежал уже без сознания.

Больше он не помнил ничего: ни как пополз, ни как дополз до машины, ни как очутился дома, ни как оказался в ванне, чтобы смыть грязь и прикосновение чужих рук и ног.

На следующий день он не вышел на работу, он просто не мог идти. Низ живота болел и стрелял, лицо саднило и жгло. На скулу страшно было смотреть.

Позвонила Юджиния, она была взволнованна:

— Что случилось?

— Я не мог уйти вчера с работы.

— А почему ты сейчас не на работе?

— А-а… у меня выходной. Неожиданно она осознала:

— Какая работа?! Ты мне ничего не говорил!

— Легкая, маленькая работа. У нас не было времени поговорить с тобой.

— Я хочу тебя увидеть, я не могу больше…

— Я постараюсь приехать, обязательно.

— Когда?

— Как смогу, — и он посмотрел в зеркало на себя. И подумал, что сможет не скоро.

— До свидания, — сказала она.

Он никогда не слышал у нее такого голоса.

Но приехать ему не удалось. Больше Юджинию не пускали в школу. Учителя должны были приезжать к ней домой и учить там. Их наняли частно. А через два месяца она приедет в школу и сдаст необходимые экзамены и работы. Все было договорено. Мистер Нилл был попечителем школы, а попечителям не отказывают.

На следующий день он тоже не поехал на работу, он просто не мог показаться с таким лицом. Это был позор.

А еще через день ему позвонил менеджер и сказал: либо он появится на работе, либо будет уволен. Он не появился и был уволен. Если бы его и убивали, он ни за что не согласился в таком виде показаться перед людьми. Он никогда не был бит. И то, что переживал он внутри, не поддается описанию.