Мой суженый, мой ряженый - Татьяна Бочарова

— Оденься, — сказал Женька, — простудишься.

— Не простужусь. — Женя беспечно махнула рукой и прижалась горячей щекой к ледяному стеклу. — Мне так хорошо. Мне кажется, я тебя люблю. Жень, может такое быть или нет?

— Не знаю. — Он смотрел на нее и улыбался.

Она хорошо видела его улыбку — ее глаза успели привыкнуть к темноте. Это было непривычно и удивительно: наблюдать за тем, как Женька Карцев улыбается.

— Может, — решила Женя.

Вернулась к матам, легла рядом с ним, устроив голову у него на груди.

— Нас, наверное, ищут.

— Ну и что? — равнодушно произнес Женька. — Пусть ищут.

Женя посмотрела ему в глаза.

— А ты сам ничего не хочешь мне сказать?

— Хочу.

— Тогда давай.

— Мы теперь всегда должны быть вместе, — проговорил Женька очень серьезным тоном. — Всегда.

Женя хихикнула.

— Напрасно смеешься. — Он легонько дернул ее за волосы.

— Да нет, — продолжая смеяться, сказала Женя. — Я нисколько не против. Я согласна.

— Ты очень красивая. — Женька продолжал играть ее волосами, но уже не дергал их, а бережно гладил. — Очень. Я и не думал, что ты можешь обратить на меня внимание.

— Ты тоже не урод, — успокоила его Женя. — Только уж больно всегда мрачный. У тебя часто бывает плохое настроение?

— Настроение? А что это такое?

Она глянула на него с недоумением.

— Ну… я не знаю, как тебе объяснить. Это же все понимают. Настроение — это… состояние души. Или радостное, светлое, или темное.

— Сомневаюсь, что у меня есть душа.

— Не дури. — Женя шутливо щелкнула его по лбу. — Душа есть у каждого. И перестань выпендриваться.

— Я не выпендриваюсь. Ты просто совсем меня не знаешь.

— А ты меня?

— И я тебя.

— Это плохо?

— Не знаю. Нет, наверное. Во всяком случае, мне это не важно.

— А что тебе важно?

— Чтобы ты меня поцеловала.

— Ясно. Так уж и быть. — Женя снова обвила руками его шею.

…Ночь текла, как течет песок в песочных часах — по крупинке, неотступно, неумолимо. Все меньше минут остается, все меньше. Все светлее становится за окном…

— Все, — шепнула Женя иссушенными губами. — Все. Теперь, наверное, можно умереть. Или, на худой конец, поспать хотя бы полчаса.

— Здесь нельзя спать. — Женька осторожно приподнял ее за плечи. — Холодрыга. Получишь воспаление легких. — Он сунул ей ее вещи и посмотрел на часы. — Одевайся. До экскурсии еще два часа. Успеешь выспаться.

— Да… да… — Она не двигалась, пребывая в сладкой, ленивой истоме. Глаза у нее смыкались.

— Жень! — повторил Женька настойчивей. — Очнись. Мы тут не навсегда поселились. И у нас вечером поезд.

— Сейчас. — Она усилием заставила себя встряхнуться и принялась натягивать шмотки. Женька тоже оделся, моментально, как пожарный по тревоге, и теперь стоял рядом, внимательно и пристально глядя на нее.

— Как же я устала, — пожаловалась Женя, вставая с матов. — И ноги гудят от этих долбаных танцев. Повезло тебе, что ты вовремя ушел.

Он усмехнулся.

— Пошли.

Они отвязали веревку и вышли на лестничную площадку. В глаза ударил яркий, дневной свет, который почти не проходил сквозь маленькое чердачное окошко. Женя охнула и пошатнулась.

— Тихо, тихо. Осторожно. — Женька ловко подхватил ее сзади, затем крепко взял под локоть и стал спускать по ступенькам.

Она прижалась щекой к его плечу.

— Может быть, я просто пьяная?

— Пьяная, пьяная. От счастья.

— Прекрати издеваться! А то я над тобой тоже поиздеваюсь!

Они доковыляли до второго этажа.

— Ты в каком номере? — спросил Женька.

— В двести третьем.

— Это налево. Пойдем, я тебя провожу.

Он довел Женю до самой двери.

— Все. Ложись и спи. И помни, что я тебе сказал.

— Это насчет того, чтобы всегда быть вместе?

Женька кивнул.

— Пока. До встречи.

Прежде, чем она успела взяться за ручку двери, он отступил в сторону и исчез, точно испарился.