На крыльях мечты - Анна Матир

Я проснулась оттого, что замерзла. В нашу часть Техаса пришла зима, хотя я знала, что еще обязательно будут теплые деньки. Я не стала одеваться, а вместо этого спустилась вниз, держа одежду в руке. Под ногами был ледяной пол. Я терпеть не могла, когда ноги мерзнут.

Зайдя в спальню внизу, я просмотрела ящики комода. Кому принадлежали эти вещи — тете Адабель или жене Френка? Мурашки пробежали у меня по спине, но я решила, что это не важно. Достав пару вязаных носков, я натянула их на заледеневшие ноги. Потом прошла на цыпочках на кухню, пошевелила тлеющие угли, добавила несколько поленьев и поставила вариться овсянку.

Сегодня воскресенье, священный день отдохновения, и он ничем не заполнен. Писем не принесут, и, скорее всего, никто не приедет. Артур написал, что в Кэмп-Дике карантин, но, к моему большому облегчению, он здоров. Некоторое время он точно не сможет приехать меня навестить.

Детям нужно будет чем-то заняться, чтобы заполнить сегодняшний день. Что-нибудь веселое, но так, чтобы не забывать о том, что сегодня священный день отдохновения. Я вспомнила о Библии, стоящей на полке. Мы могли бы почитать про Иону и кита, Даниила и льва и разыграть эти библейские предания вместе. Улыбка расплылась было по моему лицу, но тут же исчезла.

Мама была бы в ужасе от разыгрывания чего-либо в воскресенье. Но, в конце концов, это же библейские легенды. Я уверена, что Господь одобрил бы это, даже если бы мама и была против.

Я сделала глоток кофе и подумала о маме. Ей лучше или хуже? Неизвестность меня убивала. Конечно, я противилась той жесткой узде, в какой она меня держала, но при этом я не хотела, чтобы она умерла. Если бы только она разрешила отцу провести телефон к нам в дом. Тогда мы могли бы перемолвиться словечком. Правда, тогда и в этом доме должен быть телефон. Нет нужды плакать о том, чего не может быть. Поэтому я вновь попросила Господа не забирать маму, как Он забрал ее сестру.

Шипение на печи прервало мою молитву. Я увидела, как кипящая каша выливается из кастрюли. Подскочив, я сняла кастрюлю с горелки и, застонав, поставила ее на стол.

Снаружи раздалось звяканье сбруи. Открыв дверь, я выбежала на крыльцо. И только потом вспомнила, что стою в одной нижней рубашке.

— Доброе утро! — поздоровался проповедник и отвел взгляд.

Взвизгнув, я вбежала обратно в дом и захлопнула дверь, сердце колотилось в груди. Я не знала, чего хочу: засмеяться или заплакать, услышав, как повозка укатится со двора. Вместо этого я услышала, как кто-то поднялся на крыльцо.

Я побежала наверх, перескакивая через две ступеньки, сорвала ночную сорочку, влезла в ежедневное рабочее платье, надела обувь, зашнуровав только верх, чтобы ботинки не хлопали, как крылья цыплят в курятнике.

Появилась Олли, потирающая сонные глаза.

— Одевайся, дорогая, по-моему, у нас гости.

— Кто?

— Проповедник. — Я прошла мимо нее и практически слетела вниз по ступенькам.

Взявшись рукой за дверную ручку, я остановилась. Я не причесалась!

Я пробежалась пальцами по волосам, разделив их на две части, затем собрала волосы в пучок и завязала концы, надеясь, что они не распадутся без шпильки, хотя бы некоторое время. Может быть, теперь, когда я живу сама, я смогу коротко постричься…

Я глубоко вдохнула. Нос защекотали запахи крепкого кофе и сгоревшей овсянки. Веди себя достойно, сказала я себе. Ты женщина, не ребенок! Я открыла входную дверь и оглянулась. Нигде не было видно ожидающего проповедника.

Невдалеке тихо ржала лошадь, поэтому я поняла, что он никуда не уехал. Раздраженно фыркнув, я вернулась на кухню, чтобы убрать. И вскоре на огне уже вновь в кастрюле готовилась овсянка, а на теплой полке стоял полный кофейник. Проповедник — мужчина с двойным подбородком — постучал в кухонную дверь и протянул мне молоко. Я дала его Олли.

— Кофе? — предложила я.

Он покачал головой, его глаза бегали.

— Мы не могли бы выйти наружу?

Я вышла с ним за дверь. Несмотря на полноту, он резво прошел на крыльцо, тянувшееся вдоль всей восточной части дома. Ветер трепал его черное пальто, он снял шляпу и поприветствовал меня более подобающе, отвесив легкий поклон. И тут меня ударила, как молния в ночи, мысль — а вдруг он принес какие-то страшные вести? Я чуть отодвинулась, опершись на спинку стула.

— Что-то случилось? — спросила я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Я брат Лэтхэм. — Он протянул загрубевшую от работы руку и сопроводил это застенчивой улыбкой. — Простите, что застал вас врасплох. Я хотел бы нанести сегодня несколько визитов, поскольку нет никаких мероприятий. А ваш дом ближе всего к моему.

Я облегченно выдохнула, пожимая ему руку. По крайней мере, он не считает меня плохой христианкой, после того как увидел в ночной сорочке. Я указала на соседний стул. Он сел.

— Меня зовут Ребекка Хэндрикс, — сказала я, уставившись на свои руки, смущенная собственной неловкостью, — хотя вы наверняка и так это знаете.