Три романа о любви - Марк Криницкий

…Утром он механически вставил плоский ключик в узкую скважинку и повернул английский затвор. Он помнил упругое сопротивление пружинки и то, как беззвучно приоткрылась дверь. Первым он увидел Гавриила. Тот поглядел на него испуганно и удивленно, но тотчас по привычке подскочил, растворил дверь и принял из рук фуражку.

— Что барыня? — спросил Колышко не глядя.

— У них сейчас доктор, — сказал Гавриил уклончиво.

Колышко усилием воли постарался представить себе, что произошло в его отсутствие, но воображение действовало тяжело.

«Я никогда не желал ей зла, — подумал он о Сусанночке. — Я готов принести какую угодно жертву, но я хочу остаться свободным».

Он прошел в кабинет и тупо сел к столу. Он понимал, что теперь уже порядок событий располагается помимо его воли. Они сменялись быстро, точно в кинематографе. Это было необычайное чувство. Действительность оторвалась от него и двигалась по собственным законам. Так, вероятно, бывает после того, как мы умрем.

О Вере (которая была опять Нумми) он не думал. Это была отчетливая ступенька к новому, никогда раньше неизведанному. Он только не знал, ступенька вверх или вниз. Но и это было все равно. В безумии не следует останавливаться на полдороге. Он жил, утратив привычку размышлять. Руки его еще сохраняли аромат амбры. Тоненький звон колокольчика мелодично стоял в ушах. Еще он помнил смутной, осязательной памятью прикосновение к легким одеждам и трепет живого и хрупкого тела. Мускулы его сладостно напрягались, и кровь мучительно и жарко приливала к голове и сердцу.

С шумом распахнулась дверь, и вбежал Василий Сергеевич.

— Ага, — сказал он, — явился…

Он подошел и, выставив глупо живот в расстегнутой жилетке, из-за которой выглядывала голубенькая холстиновая рубашка, уставился на Колышко. Вид у него был чрезвычайно самостоятельный.

— Хорош, хорош! — покивал он головой.

Глубокое падение Колышко, видимо, доставляло ему полнейшее удовольствие.

— Во-первых, поздравляю: леса сегодня в три часа ночи рухнули.

Колышко с любопытством посмотрел на него.

— Да?

Он потянулся за ящиком с сигарами и протянул его Василию Сергеевичу.

Тот язвительно выбрал сигару.

— Этого вам мало? Сусанна Ивановна чуть было не посрывала с себя повязки. Это два. Доктор сидит здесь с двух часов. Вы еще скажите мне спасибо: я как предчувствовал и солгал ей, что у нас несчастье на постройке и возня с полицией. Она успела только разорвать верхний бинт. Температура поднялась, и всю ночь бредила.

Он долго качал головой.

— А это зачем вы сделали?

Он показал руками, как рвут бумагу.

— Да вы не слушаете… Пьян?

Он пошевелил Колышко за плечо.

— Я трезв, — сказал тот.

— Вы грешным делом не спятили?

Колышко молча закурил сигару, потом, не отвечая, поглядел в лицо Василию Сергеевичу. Но лицо у последнего было хотя обиженное, но в то же время скорее сочувственное.

— Черт вас знает! — сказал Василий Сергеевич. — Зачем вы столько наблудили?

— Можно войти? — спросил осторожно слащавый голос Цигенбока, и в дверь просунулся край его лохматой по бокам и лысой посередине головы.

— Пожалуйста! — сказал Колышко и встал.

Лицо Цигенбока улыбалось, показывая, что все это он предвидел, и, вообще, ничему не удивляется.

— Ну-с, — сказал он, принимая сигару, — все идет так, как идет. Впрочем, вы сделали хорошо, что наконец показали глаза. Как ваш дом?

— Благодарю вас, — сказал Колышко. — А как больная? Могу к ней пройти?

— Предупреждаю: ей говорить нельзя.

Колышко быстро вышел из комнаты. Он не знал, что скажет Сусанночке, но почему-то чувствовал, что не станет лгать.

Дверь в ее комнату была полуоткрыта. Пахнуло спертым, теплым и густым запахом спирта. Он переступил порог и встретил упорный взгляд Сусанночки. Голова ее еще ниже зарылась в подушки. Сестра милосердия поздоровалась и вышла.

— Ты был у нее? — спросила Сусанночка.

Он молчал. Она вытерла запекшиеся губы платком. Лицо ее было желто, но под глазами горели два пятна.

Сусанночка перевела глаза на потолок, точно превозмогая боль; потом опять живо уставилась на Колышко.

— Спасибо, — сказала она с перерывами, — что не лжешь…

Приложив платок к глазам, она стала трудно и быстро всхлипывать. Он стоял не шевелясь. Он удивлялся сам своему душевному безразличию. Он знал, что это плачет Сусанночка, и вместе с тем чувствовал себя так, как будто это плачет какая-то совершенно посторонняя для него женщина.

Сусанночка отняла платок от глаз.

— Ты, Нил, поступил хорошо, — сказала она. — Я тебе за это только благодарна. Но… уйди.

Она отвернула лицо к стене. Руки ее пришли в быстрое движение. Она шарила пальцами вокруг талии и вокруг шеи. Он понял, что она ищет концов повязки. Найдя то, что ей было нужно, она дернула тесемку и потащила за конец марлевый бинт. Колышко продолжал не двигаться.

— Еще просьба, — сказала она и вдруг на момент прекратила свою разрушительную работу. — Позови ко мне Зину. Пусть приедет скорей, скорей… Иди.

Он тихо вышел, видя, как опять быстро замелькали ее руки, и тело то выгибалось, приподнимаясь, то опускалось.

Не взглянув на доктора, он подошел к телефону и вызвал Зину.

— Сусанночка вас просит немедленно приехать.

— А что? — спросил холодный голос Зины.

— Я передаю ее просьбу. Ей плохо, — прибавил он.

— Да? Но я еще даже не одета… Впрочем… Я сейчас приеду.