Нью-Йорк - Москва - Любовь - Анна Берсенева

Ксения лишь слабо улыбнулась ее шутке.

Эстер думала, что их, как посторонних, возможно, не пустят внутрь рабочего общежития. Но опасение оказалось напрасным. Никому не было дела до того, кто входит в бараки и выходит оттуда. Мужчины и женщины во множестве сновали туда-сюда по своим надобностям, и если и обращали внимание на чисто одетых девиц, окидывая их настороженными взглядами, то все-таки не спрашивали, к кому те направляются и зачем.

– Какие-то странные женщины, тебе не кажется? – шепнула Ксения, когда очередная местная обитательница, выйдя на крыльцо барака, окинула их мрачным взглядом из-под падающей на глаза слипшейся челки.

– Что уж такого странного? – пожала плечами Эстер.

Голос она при этом понижать, конечно, не стала. Вот еще!

– Они не очень похожи на работниц. В них чувствуется какая-то… злобная праздность.

Эстер в очередной раз восхитилась Ксенькиной приметливостью. В любом человеке ее подруга всегда замечала главное – то, что составляло его сущность и что Эстер не умела разглядеть под множеством неважных, абсолютно внешних его примет.

– Тебе бы артисткой быть, Ксень, – засмеялась она. – Или режиссером. А что, была бы система Иорданской. Как система Станиславского. Звучит!

Ксения не ответила.

– Скажите, – спросила она мрачноглазую тетку, – как нам узнать, в каком бараке содержится… то есть живет Игнат Ломоносов? Я знаю только, что он с земляками поселился. Из Архангельской губернии.

– Не знаю такого, – буркнула тетка почему-то угрожающим тоном. – А на что тебе его?

Ксения уже открыла было рот, собираясь объяснять, зачем ей нужен Игнат Ломоносов из Архангельской губернии, но Эстер ее перебила:

– А зачем спрашиваешь, раз все равно не знаешь? Иди себе, куда шла. Пойдем, – сказала она Ксеньке. – Сами по баракам пройдемся. Не так уж их здесь и много, отыщем как-нибудь.

Ксенька застеснялась было заглядывать в комнаты, где жили мужчины, но Эстер ее одернула. Да та и сама поняла: когда в комнате расставлено в беспорядке около сотни коек, и на спинке каждой сушатся портянки или белье, и под каждой стоят немытые чугунки и плошки, или лежат топоры, или даже почему-то косы, – то никого не удивит и тем более не смутит появление в этой комнате не только посторонней женщины, но даже черта с рогами. Тем более что и женщин явно не посторонних, а живущих здесь постоянно, в мужских комнатах было немало.

Но вообще-то даже Эстер, не говоря уж о Ксеньке, не ожидала, что хождение из барака в барак в поисках Игната окажется таким нелегким занятием. Москва, конечно, и вся не блистала чистотою, но все же такой грязи, какая была здесь, видеть им не приходилось.

Когда в третьем или четвертом бараке Эстер увидела, как молодой мужик с по-лошадиному вытянутым лицом хлебает какое-то варево прямо из помятого котелка, без ложки, и что-то сплевывает при этом на густо покрытый грязью пол – должно быть, кости, – она почувствовала, что больше не выдержит.

– Да что ж это такое? – пробормотала она. – Что же это такое творится?!

– Девки, прыгай сюды! – заорал другой мужик, постарше, с раскосыми татарскими глазами. – Сюды, сюды, к мине в койку! Мине Клавка надоела. – С этими словами он хлопнул по широкому заду крепкую полуодетую бабу, стоящую рядом с его кроватью. – Ну дык я ее прогоняю, а вас приглашаю!

Баба захохотала и так же звонко, как он ее по заду, стукнула своего сожителя по голой груди, густо заросшей черными волосами.

– А чего? – не унимался он. – В балаган пойдем, семейством заживем!

Балаганом он назвал отделенный занавеской угол. Из-за занавески доносился плач младенца.

Эстер схватила Ксеньку за руку и бросилась вон из комнаты. Даже у нее голова уже кружилась, и не столько от вони, сколько от отвращения, Ксенька же была белее всякого фарфора.

– Ну что ты? – сердито сказала Эстер, когда они оказались на улице. – А чего ты, интересно, ожидала?

Сама она тоже, конечно, не ожидала ничего подобного. Но она-то ладно, у нее душевная организация самая обыкновенная, а вот Ксеньку жалко.

– Нет-нет, ничего… – пробормотала та. – Я сейчас… Сейчас дальше пойдем.

– Никуда больше не пойдем, – так же сердито сказала Эстер. – Дома дождешься своего Ломоносова, не стоит он таких походов.

– Человек не должен так жить! – вдруг проговорила Ксения. – Бог не для того его создал.

– Откуда ты знаешь? – хмыкнула Эстер. – Мне, например, сие неизвестно.

– Они ведь легко могли бы все здесь убрать. – Теперь в голосе Ксеньки прозвучала тоска. – Их же так много, им это было бы совсем не трудно. Но они не испытывают в этом никакой необходимости, вот ведь в чем весь ужас. Как же хрупок облик человеческий, как нестоек в нем образ Божий…

Только Ксеньке могли прийти в голову подобные мысли вот именно сейчас, на крыльце грязного барака! Эстер уже собиралась сказать ей об их неуместности, но зачем-то обернулась – без всякой причины, ее словно кто-то позвал, – и увидела Игната Ломоносова, идущего к бараку от реки. Он тоже увидел Эстер с Ксенией и остановился как вкопанный. Эстер показалось, что он сейчас рухнет на землю, в самом деле как дерево.

– А вот и виновник торжества, – сердито сказала она. – Наши поиски увенчались успехом.

– Ксения Леонидовна… – с трудом проговорил Игнат. – Эстер… Как же вы здесь?

«Он моего отчества не знает, – догадалась Эстер. – Надо же, как его это смутило!»

Это смутило Игната или что-нибудь другое, но он стоял посреди барачного двора, будто громом пораженный. Ксения, обернувшаяся на его голос, тоже замерла рядом с Эстер.

– Игнат… – наконец выговорила она. – А я… Мы с бабушкой так волновались. Куда же вы пропали?

Потомок Ломоносова – или все-таки однофамилец? кто его разберет! – опомнился первым. Он рванулся вперед и в три шага преодолел немаленькое расстояние до Ксении и Эстер.

– Я не пропал, Ксения Леонидовна. – Теперь, когда он оказался рядом, стало еще заметнее, какой он высокий. И даже не то что высокий, а могучий какой-то. И эти широко поставленные глаза, из-за которых в лице нет ничего округлого, обтекаемого… – Работы много, на стройках самый сезон.

– Но в выходные? – чуть слышно сказала Ксения.

Она смотрела на Игната, как, наверное, смотрел бы цветок, выросший под деревом, на далекую этого дерева вершину.

– Отменили выходные, месяц уж не давали. Сегодня вот только…

– Где вы ходите? – спросила Эстер. – Мы уже все бараки обошли!

Ей показалось, что при этих словах черты Игнатова лица, и без того твердые, стали просто каменными.

– Не надо было, – глядя сверху в запрокинутое лицо Ксении, сказал он. – Не надо вам тут.

– А вам?

Ксенькин голос звучал так тихо, что Эстер с трудом разобрала, о чем та спросила. Но Игнат, кажется, слышал ее тихий голос лучше, чем, например, визгливые крики, которые вдруг донеслись из барака.