Полночный всадник - Кэт Мартин

Поездка оказалась еще более волнующей, чем предполагала Кэрли. Твердые мужские бедра прижимались к ее ягодицам, сильная мускулистая грудь — к спине. Они миновали охраняемый перевал. Не добравшись до долины, Рамон свернул на другую тропу и углубился в густой лес.

Под шатром из листьев и стоящим в зените солнцем Кэрли утратила способность ориентироваться и вдруг поняла, что именно этого и добивался Рамон.

Оставив попытки угадать направление их маршрута, она прильнула к испанцу, потом отстранилась от него. Девушка обрадовалась, когда дон остановил коня на холме, откуда открывался вид на деревню.

Она располагалась в долине, окруженной елями, и состояла из пятнадцати — двадцати конусообразных хижин, сложенных из ивовых прутьев и глины. Большая хижина, частично врытая в землю, служила парильней, или, как назвал ее дон, temescal; индейцы также держали в ней оружие. В корзинах высотой в человеческий рост, стоявших среди деревьев, хранили желуди и семена.

— Здесь живут в основном йокуты, — пояснил Рамон, направив коня вперед. — Они селятся к востоку от центральной долины. Кроме них, тут есть мивоки и мутсены — их называют береговыми индейцами, поскольку раньше они жили у океана.

— Но почему? Я думала, что индейцы из разных племен не селятся вместе.

— Так было до появления миссий. Каждое племя занимало территорию не более сотни квадратных миль. Их жизненный уклад отчасти разрушился с прибытием священников-миссионеров. Пойми меня правильно. Святыми отцами руководили благие намерения. Они считали, что индейцы выиграют от связи с церковью — научатся выращивать себе овощи и фрукты, строить маленькие rancherias и спасут свои души. Увы, индейцы так и не приспособились к новой жизни. Они начали болеть, и большая часть их умерла.

— А эти? — спросила Кэрли, охваченная жалостью.

— Когда система миссий распалась, индейцы получили земли в собственность, но в конце концов потеряли их. Они легко становились жертвами обмана. Им не разрешали давать показания в суде, а это означало, что они не могли защитить себя. Они стали работать на ранчо, но сейчас не способны прокормить себя этим. Возродился старый уклад. Различные племена объединились в маленькие общины вроде этой.

— Мой дядя как-то говорил, что они грабят близлежащие ранчо и убивают невинных людей.

Кэрли спиной ощутила, как напрягся испанец. В груди девушки что-то сжалось.

— Они обозлены, — возразил он. — Иногда совершают набеги. Индейцы, как и все мы, борются за выживание.

Как и я, подумала Кэрли, но промолчала. Продолжая спускаться, они попали в центр деревни. Приветствовать их вышли только старая женщина и два молодых человека. У бородатых мужчин были набедренные повязки из кроличьих шкурок, а волосы стянуты сетками из растительных волокон. Женщины носили свободные рубашки, доходившие почти до колен.

— Тысячелетиями они ходили обнаженными, — усмехнулся испанец, заметив изумление Кэрли. — Минимум одежды, который сейчас на них, — результат работы миссий.

Спешившись, он снял Кэрли с коня.

— Где Лина? — спросил дон согбенную женщину. — Где Траушна и другие?

Та ответила по-испански, который выучила в миссии:

— Пришла страшная болезнь. Свирепствовала больше недели. Безжалостно убивала. Вам не следовало приходить сюда.

Лицо Рамона окаменело.

— Оспа? — спросил он.

Женщина покачала головой:

— Эта болезнь называется корью. Она унесла в могилу четырех стариков. Все мужчины и большинство женщин заражены. Ухаживать за ними и детьми некому.

— Сейчас слишком позднее для кори время года. Вы уверены, что это корь?

— Я видела ее в миссии. Сама переболела ею.

Рамон немного успокоился:

— Я вернусь в лагерь, узнаю, кто из моих людей переболел корью, и пришлю помощь.

Он хотел посадить Кэрли на лошадь, но она вырвалась:

— В детстве я перенесла корь, поэтому могу остаться и помочь им.

Что-то вспыхнуло в глубине его глаз.

— Уход за больными — работа не из приятных, chica.

— Я знакома с неприятной работой. Мне случалось ухаживать за больными.

— Si, — тихо ответил дои. — Полагаю, ты это уже делала.

Кэрли удивленно посмотрела на него: откуда ему знать, что она ухаживала за матерью и другими обитателями шахтерского поселка, заболевшими холерой? Это было страшное время, при воспоминании о нем у нее сжималось сердце. Она падала от усталости, но ей не удалось спасти мать. Четыре женщины, двое мужчин и трое детей умерли. Она осталась одна.

— И все же, — добавил испанец, — это не слишком хорошая идея. Ты только что сама оправилась от болезни.

— Уже несколько дней я прекрасно себя чувствую и хочу остаться, — возразила она.

Заметив решимость в ее лице, Рамон уступил:

— Esta bien [36]. Я оставлю тебя здесь, но дай мне слово, что не попытаешься убежать. Ты заблудишься в лесах, где много опасностей — змеи и горные львы, огромные медведи-гризли, способные загрызть человека. — Рамон приподнял ее подбородок. — Обещаешь?

Ее глаза округлились.

— И ты поверишь мне?

Он улыбнулся:

— Я верю в твой разум. Без подготовки ты уйдешь не слишком далеко, и твоя жизнь окажется в опасности.

Кэрли знала, что он прав. А она-то чуть было не поверила, что Рамон готов положиться на ее слово. По какой-то необъяснимой причине это обрадовало Кэрли, хотя она и допускала мысль о побеге.

— Так ты считаешь бегство глупостью?

Дон кивнул. Девушке показалось, что он заметил ее разочарование. Уж не угадывает ли испанец ее чувства и мысли? Отвернувшись от него, Кэрли взглянула на индейскую старуху.

— Где Лина? — спросила девушка. — Она ведь целительница, верно?

— Пойдемте. Я покажу вам.

Кэрли повернулась к Рамону:

— Тебе лучше не возвращаться сюда с людьми. Если ты заболеешь, это никому не принесет пользы.

Он одарил Кэрли той обворожительной улыбкой, от которой у нее учащалось сердцебиение.

— Я тоже переболел корью, chica, поэтому возьму провизию — для нас и для них — и вернусь сюда.

Кэрли молча смотрела на него. Разве разбойник станет помогать больным индейцам? Она не понимала его, как ни пыталась сделать это. Девушка последовала за старухой к конусообразной хижине.

Внутри, в нескольких футах от низкой круглой двери, худая женщина стояла на коленях на циновке и смазывала чем-то живот плачущего ребенка. В углу Кэрли увидела корзинки с семенами, корнями и сушеной рыбой, а на полу — оленьи и медвежьи шкуры.

— Лина? — спросила Кэрли, и женщина обернулась. У нее были тонкие черты лица, изогнутые боови, выступающие скулы. Под глазами индианки темнели нарисованные полукружия.