Отпусти кого любишь - Иосиф Гольман

И вот на сегодня назначена операция, которую Женька и ждет, и боится. Она уже даже будущую грудь свою видела – в объемной 3D-проекции – на мониторе компьютера. Физически же ее создадут тонкие, сильные и чуткие пальцы доктора Воробьева. Не из ничего, конечно, а из сохраненной в результате щадящей операции верхней мышцы и кусков собственного Женькиного тела, взятых из других, не тронутых болезнью мест. Ну и силикон, возможно, пойдет в ход. В другое время Грекова бы сдохла, а не стала бы вставлять себе в грудь пластмассу, но здесь случай особый.

Рядом застонала и завозилась Наташка.

Это вторая пациентка, с которой медики целую неделю ничего не делали.

Она, как и обещала, категорически отказалась от химиотерапии, а операцию ей и не предлагали.

Первые дни Наталья жила как в санатории: весело трепалась с персоналом, который знала поголовно, с аппетитом ела в столовой, потом с Грековой еще чай в палате пила. И, конечно, в кайф обнималась с мужем и сыном – те приезжали к ней ежедневно. Грекова по их приезде по-прежнему гуляла по парку с мальчишкой, замечательный оказался пацан, за что получала весело-благодарный взгляд Наташки и смущенно-благодарный – ее такого же молодого мужа.

Дня через три Грекова даже решила, что врачи ошиблись, столь мрачно расписав Наташкино будущее. Ну и что здесь такого? Они и ей поначалу пообещали много нехорошего. И слава богу, обошлось.

Может, и здесь обойдется?

Однако на ее попытки поговорить об этом – она действительно переживала за девчонку – доктор Воробьев только мрачнел и разговор не поддерживал. Высказался лишь однажды – и то потому, что Женька его достала. Его высказывание снова ошарашило Женьку.

Наташкина смерть, по предсказанию доктора Воробьева, была не то что не за горами, она была вообще рядом – вопрос считаных месяцев, а может, недель.

И еще доктор предложил Женьке переехать в другой блок, благо ее уже начали готовить к операции. Чтоб Наташкин близкий уход не подействовал на нее отрицательно.

Женька отказалась: почему-то она решила, что это будет нечестно перед Наташкой. И еще, наверное, потому, что, несмотря на все научные резоны, все-таки не могла поверить врачам – уж слишком цветуще выглядела ее веселая сопалатница.

Хотя в последнее время, пожалуй, менее цветуще, чем раньше, вдруг оценила Грекова. Например, вчера, когда она, как обычно, предложила погулять с ее сыном, женщина отказалась.

Так они и просидели не меньше двух часов: Наташка – на боку, полулежа, на своей кровати, угнездив к теплому животу в байковом халатике мальчонку, а Виктор, ее муж, – на стуле напротив. Просто сидели, абсолютно молча, только за руки держались.

Женька, когда вернулась в палату, не могла и смотреть в сторону Наташки: в голове звучали слова доктора Воробьева.

Но к вечеру Наташка вновь разошлась и даже пошла на празднование дня рождения одной из палатных сестер – она знала тут всех, и все знали ее. Вернулась поздно, на вопрос Грековой, как себя чувствует, ответила, что нормально. А потом, совершенно не к месту, вдруг сказала, что ни о чем не жалеет. Мол, жалко только, что так недолго.

И, как в первый свой день в больнице, услышала Женька сдавленный Наташкин всхлип.

Солнце тем временем совсем разошлось. Надо было вставать, скоро завтрак.

– Наташ, ты как себя чувствуешь? – спросила соседку Грекова.

Наташка не ответила.

– Наталья! – погромче позвала ее Женька. И, уже понимая, в чем дело, прыжком сбросила себя с кровати.

Нет, Наташка была жива. Если можно было назвать жизнью ее нынешнее состояние. Она была без сознания, тяжело дышала, время от времени тихо постанывала. Такое ощущение, что плохо было уже не ей, а остаткам ее бренной оболочки.

На Женькин зов прибежала сначала палатная медсестра, потом – Воробьев. А потом палата стала как проходной двор: все время кто-то в белом заходил и кто-то в белом выходил. Надолго не задерживался ни один.

Правда, Воробьев заходил уже раза четыре. Женька его сначала не трогала – он и так чуть не плакал, – потом не выдержала, спросила: почему никто ничего не предпринимает? Неужели нельзя облегчить хотя бы ее страдания – Наташка стонала все чаще и протяжнее, по-прежнему не приходя в себя.

– Все, что можно, уже предпринято, – сухо ответил хирург. И, смягчая ответ, взял Женьку за руку: – Давайте вас все-таки отсюда переведем.

– Я останусь, – сказала Женька. Странно, но Воробьев настаивать не стал.

К обеду дыхание умирающей – а это уже понимали все, даже Грекова – стало отрывистым и спутанным, глаза время от времени закатывались кверху, она по-прежнему никого не узнавала и в себя не приходила. Между губ справа появилась тоненькая струйка темной крови. Ее вытирали салфеткой, но через несколько минут она вытекала снова.

Женьку никто не гнал, Грекова оставалась в палате на своей койке, не в силах уйти от умирающего человека.

В час дня пришел Наташкин муж с мальчонкой.

Ребенка перехватили внизу медсестры, а мужа пропустили наверх.

Он стоял в углу палаты, теребя в руках пластиковый пакет с какой-то снедью, – несмотря на Наташкины протесты, он каждый раз с собой что-нибудь приносил.

– Она умирает? – спросил он у вновь зашедшего – уже, наверное, в десятый раз – Воробьева.

– Да, Витя, – ответил доктор. – Она умирает. Может, лучше тебе уйти? Тебя позовут, когда будет надо.

– Ей как-то можно помочь? – снова тихо спросил муж.

– Нет, – односложно ответил доктор.

– А можно, чтобы все ушли? Мы бы остались с ней вдвоем.

Воробьев буквально на секунду задумался.

– Можно, – наконец принял он решение. – Если понадобимся, зови, – показал он рукой на кнопку вызова персонала и вышел из палаты.

Женька поняла, что ей тоже надо уйти: этот парень, женившийся на девчонке без ноги и с таким диагнозом, имел право на подобные просьбы.

Пока она вставала, Наташкин муж сел в изголовье жены, вытер полотенцем кровь с ее губ, взял ее руку в свою.

То ли она его почувствовала, то ли так просто совпало, но Наташка открыла глаза и, как показалось Женьке, совершенно осмысленно посмотрела на мужа. И даже как будто улыбнулась.

Но только на миг. Потому что в следующее мгновение ее тело выгнулось, мутная кровь изо рта выплеснулась на подбородок, а лицо исказилось гримасой боли. И было уже совершенно понятно, что это на секунду искаженное смертной мукой лицо – вовсе не Наташкино. Наташки больше не было – ни в этой комнате, ни в этом мире.

– Она ведь узнала меня? – как заведенный спрашивал Наташкин муж, которого в воробьевском кабинете отпаивали то кофе, то чаем, обильно подливая в чашку коньяк. – Узнала ведь, правда?