Пип-шоу - Изабелла Старлинг

Что она ела на завтрак.

В каком наряде выходила из дома.

Были ли ее волосы подняты, обнажая стройную шею, которую я хотел укусить, или опущены, спадая на спину.

Как она держалась при ходьбе, как подпрыгивали ее сиськи.

Как она улыбалась другим.

Что она ела на обед. Как часто она пи́сала.

Я хотел знать о ней каждую чертову вещь.

Я беспокойно ходил по комнате, в конце концов, решив, что могу немного поработать, пока жду первую находку Майерса за день.

Выйдя из гостиной, я прошел в полностью белую комнату, которую использовал в качестве студии. В стене за кроватью была потайная дверь, ведущая в комнату, о которой никто не знал. Комнату стыда. Единственное место во всей квартире, которое не мог позволить никому увидеть, потому что они, наконец, узнают, насколько сильно я испорчен.

Я открыл потайную дверь, уставился на этот гребаный бардак, и меня начало мутить от ужасной вони.

Это была крошечная комната, которую предыдущие владельцы использовали для хранения. Снаружи было только одно маленькое окошко, но оно было заляпано грязью, а потолок был настолько низким, что мне приходилось приседать, чтобы залезть туда.

И это был гребаный беспорядок.

Ужасный беспорядок.

Мусор повсюду. Не вещи, которые я использовал, а настоящий мусор, который я собирал во время редких вылазок на улицу. Мусор из мусорного бака, начиная от испачканных газетных обрывков и заканчивая салфетками, некоторые продукты питания, которые уже давно испортились, просто все, что попадалось под руку. В крошечной комнате ужасно воняло. Это было отвратительно. Чертовски мерзко, чертовски невероятно для человека моего положения.

Я спокойно вошел внутрь, к маленькому деревянному столу, стоявшему у стены. Сел на табурет перед ним и прислонился к стене, потому что комната была такой маленькой, что это все, что я мог сделать. А потом начал думать, вокруг меня был мусор, от гнетущей вони в комнате хотелось блевать.

Это был единственный способ работать. Только так я мог избавиться от постоянного гула в голове. И мне было чертовски стыдно за это. Никогда не позволял никому видеть эту часть меня. Мои родители заставили меня стыдиться того, что я там делал, и они позаботились о том, чтобы я хранил это как свой маленький грязный секрет.

Я услышал, как мухи жужжат в куче мусора на полу. Зловоние было невыносимым, но я заставил себя принять его, потому что это был единственный способ, который знал, как заставить себя включиться в рабочий ритм.

Мой телефон завибрировал, и я достал его из кармана, отчаянно проверяя наличие сообщения.

Оно было от Бебе, и как только я увидел ее имя на экране, мое сердце забилось в груди еще громче.

Я бы хотела, чтобы ты говорил со мной, не только когда пытаешься заставить меня кончить.

Мои пальцы болели от сильного желания ответить, но я заставил себя ждать. Не мог выглядеть слишком нетерпеливым, не так ли? Не мог дать ей понять, как сильно хочу ее, как сильно я жажду ее.

На телефоне зажужжало еще одно сообщение, на этот раз от Майерс.

Она вышла на поздний завтрак. Три мимозы. У нее были «Яйца Бенедикт».

Было чертовски больно читать это, потому что это была самая нормальная вещь в мире, и я знал, что никогда не смогу сделать это с ней. Такие простые вещи, как поесть в ее любимом месте или сходить за покупками, казались мне непреодолимыми. Они были похожи на гору, на которую я должен был взобраться без соответствующего снаряжения и оборудования, и одна мысль об этом повергала меня в панику. Мне нужно было дышать.

Я выбежал из комнаты, холодный пот струился по моей спине, и только успел добежать до ванной, как меня наконец-то стошнило, и я выблевал в раковину целую порцию рвоты. Чувствовал отвращение. В основном к себе. К тому, во что я позволил себе превратиться.

Мысли заполнили мою голову, грязные, ужасные мысли, которые напомнили мне о моем детстве, о том, от чего я убежал, о том, что оставил позади.

Мои родители. Грубые, ожесточенные лица, смотрящие на меня сверху вниз, всегда с этим отсутствующим взглядом. Они редко разговаривали со мной. Единственным человеком, который беспокоился об этом, была моя бабушка.

Нана. Где ты, Нана? Ты все еще там? Тебе интересно, куда я ушел? Забрал ли я с собой кусочек твоего сердца? Ты думаешь, не провалился ли я в ту же дыру, что и твой сын и его жена? Тебе интересно, все ли со мной в порядке? Или ты превратилась в такую же гниющую груду плоти, как и они? От тебя не осталось ничего, кроме разлагающегося мяса и поганых костей? Тебя кремировали? Ты куча пепла и сожаления, Нана? Где ты? ГДЕ ТЫ, БЛ*ДЬ, НАХОДИШЬСЯ? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОМОЖЕШЬ МНЕ?

Я рухнул на пол. Трясущиеся конечности, бьющееся сердце, куча дерьма, необработанный алмаз. Бл*дь. Бл*дь. Бл*дь, только не это, только не снова, только не сейчас, только не сейчас. Пожалуйста, сделайте так, чтобы это прекратилось. Пусть это исчезнет.

Я бил кулаками по полу, пытаясь вырваться из порочного круга. Но он держал меня в своей хватке, его когти жестко касались моей кожи, копаясь, чертовски копаясь в моей плоти, заставляя меня подчиниться, заставляя меня падать вниз, вниз, вниз. Я не мог бороться с ним. Не мог вырваться из безумия. Оно, бл*дь, впивалось в меня когтями. Разрывало меня на части.

Я мог справиться с болью.

Эмоциональной, физической — какой угодно, черт возьми.

Но я не мог справиться с этим.

Это гребаное оцепенение, паника, безумие, гребаное безумие моей жизни; то, во что я ввязался.

Страх и адреналин прокатились по моим венам, и мне удалось подняться на шаткие ноги. Я хотел позвонить Бебе, попросить о помощи. То, чего я не делал уже долбанные годы… Но не мог дотянуться до телефона.