Безжалостный распутник - Барбара Картленд

Сиринга молчала, и граф продолжил:

— Похоже, что возникла некая трудность. Вы не доверяете мне? Вы боитесь меня?

— Не боюсь, — ответила Сиринга. — Просто мне не хотелось бы, чтобы вы сочли, будто я говорю неправду.

Граф удивленно поднял брови.

— Я любила отца, — начала Сиринга. — После смерти мамы он не мог выдержать груза своего горя и вернулся к тем излишествам, которым… которым предавался в юности. — Она глубоко вздохнула. — Пока мама была жива, мы никогда не залезали в долги. Мы не приобретали того, чего не могли себе позволить. Это… это было довольно легко.

— Насколько я понимаю, задолженности вашего отца оплачены, — ответил граф. — Мой агент сообщил мне, что его кредиторы разошлись довольными, да и его карточные долги также погашены.

— Это верно, — произнесла Сиринга. — Я глубоко благодарна вам, милорд, за то, что вы позволили мне жить с гордо поднятой головой и не испытывать стыд и унижение из-за огромных долгов, о которых было даже страшно подумать!

— Что же тревожит вас сейчас? — полюбопытствовал граф, и в его голосе прозвучала искренняя заинтересованность.

— Я… дело в том, милорд, мой отец… когда его не стало… у нас закончились деньги… у меня и у Наны. Поэтому я… боюсь, что у нас возникли новые, но совсем незначительные долги. Небольшие, — поспешила добавить девушка. — Но у нас больше ничего не осталось… в огороде, а Нана уже старенькая.

— Вы хотите сказать, — уточнил граф, — что вы с вашей кормилицей голодаете?

— Я не сомневалась, что долго это продолжаться не будет, — ответила Сиринга и с мольбой посмотрела на своего собеседника. — Но я точно знала, что нам нельзя снова влезать в долги, любые долги, пока я не увижусь с вами, когда вы… объясните свое отношение к нам. Но вы… вы так долго не приезжали. Поэтому сегодня я сама собралась верхом на Меркурии отправиться в Кингс-Кип… чтобы спросить, когда вы приедете.

— Вы, должно быть, голодны, — задумчиво произнес Роттингем, как будто разговаривая сам с собой. — Пожалуй, вы сильно похудели с того времени, когда я вас видел в последний раз.

— Это совершенно не важно, дело не во мне, — поспешила возразить девушка. — Ведь есть еще Нана и… Меркурий.

— Верно, мы не должны забывать о Меркурии!

— Одной травы ему мало… — не договорила Сиринга и умоляющим взглядом посмотрела на графа.

— Это просто невероятно! Как же я мог не подумать о том, что людям, не имеющим денег, нечего есть? — задумчиво произнес Роттингем, как будто рассуждал вслух.

Он встал с кресла, и Сиринга тут же последовала его примеру.

— Оставайтесь здесь, — властно произнес граф и, выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь.

Сиринга недоуменно посмотрела ему вслед. Хотя дверь была закрыта, до нее доносился голос графа, о чем-то разговаривавшего на кухне с Наной. Неожиданно она испугалась, как бы кормилица не наговорила гостю лишнего. Ведь всю прошлую неделю она грозилась, что выскажет графу все, что о нем думает.

«Ведь он ни в чем не виноват, — мысленно попыталась найти оправдание для графа Сиринга. — С какой стати ему беспокоиться о нас? Он ведь не собирался покупать меня, это просто глупая ошибка. С какой стати ему тратить десять тысяч фунтов на покупку женщины?»

— Десять тысяч фунтов, — шепотом повторила она вслух, что делала уже не менее тысячи раз.

По ночам, когда она лежала без сна в темноте, вспоминая о том, что случилось на торгах, ей казалось, будто эта сумма начертана на стене огромными огненными цифрами. А еще в глубине ее сознания таился страх — кто знает, что он за человек, этот граф Роттингем.

Но теперь ее опасения развеялись. Граф оказался ее другом. Ведь это он помог ей тогда в лесу, это он в детстве трогательно любил собачку Джуди, а потом лишился ее. А еще он был Юпитером, владыкой неба.

«Я больше не боюсь», — подумала Сиринга. При этой мысли ей показалось, что даже солнечный свет в саду стал более ярким и золотистым, чем раньше.

Прошло какое-то время, прежде чем граф вернулся в комнату. Сиринга сидела на том же месте у окна. Как только он вошел, она вскочила и по выражению его лица попыталась понять, не оскорбила ли его Нана своими признаниями.

Однако Роттингем с безмятежным видом произнес:

— Я отдал распоряжения относительно вашего ближайшего будущего, Сиринга.

— Какие же распоряжения, милорд?

— Я забираю вас и вашу кормилицу в Кингс-Кип.

— Вы забираете нас отсюда?

— Да, — ответил он. — Вам нельзя оставаться здесь одной.

— Но почему? — удивилась Сиринга.

Граф, похоже, собирался ответить, но потом, видимо, передумал.

— Вам будет у меня уютнее, да и кормить вас будут лучше, — ответил он.

— Надеюсь, Нана не наговорила вам лишнего? — подозрительно осведомилась Сиринга. — Она порой бывает очень несдержанна в речах.

В глазах Роттингема блеснул веселый огонек.

— Нет, но у меня возникло ощущение, будто я вновь перенесся в детство.

— О, извините, — поспешила загладить неловкость девушка.

— Вам не за что извиняться, — ответил граф. — Ваша кормилица, как всегда, права. Кормилицы всегда правы. Но я сильно опасаюсь, что, вернувшись в детство, я постоянно стоял бы в углу и получал вместо ужина лишь хлеб да воду.

Лицо Сиринги по-прежнему было встревоженным, и граф поспешил добавить:

— Отлично. Я прощен, а ваша няня уже начала собирать вещи. Вы поедете вместе со мной в фаэтоне.

При этих его словах глаза Сиринги тотчас блеснули радостью, и граф отметил, что солнечный свет сделал их золотистыми.

— А Меркурий? — не удержалась от вопроса девушка.

— Я думаю, мы с вами поедем в фаэтоне, а мой конюх — на Меркурии. Обещаю вам, в Кингс-Кип ваш любимец получит вдоволь овса и сена.

— О, благодарю вас, милорд! — воскликнула Сиринга. — Я так беспокоилась за него!

— А за себя? — поинтересовался Роттингем.

— Иногда… я чувствовала… пустоту в душе, — запинаясь, ответила его собеседница и улыбнулась.

Граф внимательно посмотрел на нее:

— Вас непременно придется как следует откормить.

Сиринга вопросительно посмотрела ему в глаза, и он поспешил добавить:

— Вы, право, как малое дитя! Неужели вам непонятно, что соблюдение принципов чести или гордости, или как там вы это называете, может для вас плохо кончиться?

— Вы наслушались разговоров кормилицы, — обиженно возразила Сиринга. — Я не хочу, чтобы мой… мой владелец подумал, будто я пытаюсь… получить от него что-то… прежде, чем он… лучше узнает меня.

— О господи! — воскликнул граф. — Вы говорите так, будто яйца, молоко и хлеб — это бриллианты.