Тяжелая корона - Софи Ларк

— Я не доверяю твоей лести.

Я пожимаю плечами.

— Я просто честен. Это то, что мне понравилось в тебе, как только мы встретились. Ты сказала то, что думала. Никакого дерьма.

Тень падает на ее глаза, превращая их из фиолетовых в темно-синие.

— Если бы только это было правдой, — говорит она.

Я думаю, она говорит о своем отце, который оставляет нас по мере того, как мы едем, но недостаточно быстро.

— Я думаю, в этом доме ты не всегда можешь говорить то, что думаешь, — говорю я.

— Нет, если ты хочешь сохранить все свои пальцы, — говорит Елена.

Я бросаю на нее взгляд, задаваясь вопросом, шутит ли она. Он бы на самом деле не причинил ей вреда, не так ли? Она его единственная дочь…

— А как насчет твоего брата? — я спрашиваю.

Напряжение исчезает с ее лица, когда мы переключаемся на эту тему. Елена впервые улыбается по-настоящему, показывая прекрасные белые зубы между этими мягкими губами.

— Адриан — мой лучший друг, — просто говорит она. — Мы близнецы.

Я не знаю других близнецов. В моей голове возникает дюжина вопросов, большинство из которых глупые, и которые Елене, вероятно, задавали уже сотню раз.

Я довольствуюсь вопросом: — Отличается ли это от обычных братьев и сестер? Я знаю, все так думают, но я предполагаю, что на самом деле вы не можете читать мысли друг друга…

Елена тихо смеется.

— Ну, я не знаю наверняка, потому что у меня нет других братьев и сестер. Но да, я думаю, что это другое. Мы понимаем друг друга. Я знаю, о чем он думает или чувствует. Не потому, что я могу читать его мысли, только потому, что он мне так близок.

Я могу это понять. Я чертовски хорошо знаю Данте, Неро и Аиду. Но моя связь разделена между четырьмя. Елена сосредоточена на одном человеке.

— А как насчет твоей матери? — я спрашиваю.

— Она мертва, — говорит Елена тоном, запрещающим дальнейшие расспросы.

— У меня тоже.

— Она умерла? — она поворачивается ко мне лицом, ее голос смягчается.

— Да. Когда мне было восемь. Она была пианисткой. Ты играешь на пианино, не так ли?

Я вспоминаю биографию Елены с аукциона свиданий.

— Да, — тихо говорит Елена, переплетая руки на коленях. У нее длинные, тонкие пальцы красивой формы. Меня не удивляет, что она музыкант. — Я уверена, что я не так хороша, как была твоя мать. Я никогда не играла профессионально.

— Ты хотела бы?

Она поджимает губы, все еще глядя на свои руки.

— Может быть, — говорит она.

— Я бы хотел послушать, как ты играешь.

Она сжимает руки в кулаки и качает головой.

— Я давно не практиковалась, — говорит она.

Я везу нас на Гранд-авеню, где уличная ярмарка в самом разгаре. Это летний фестиваль еды, который проводится каждый год в первую неделю июня. Задолго до того, как мы прибываем, мы чувствуем дразнящие ароматы шипящего мяса и свежеиспеченной выпечки, а также слышим какофонию музыки, смеха и скороговорки уличных артистов.

Елена оживляется при виде всего этого колорита и суеты.

— Сегодня праздник? — спрашивает она.

— Нет, — говорю я. — Летом здесь проходят всевозможные уличные ярмарки. Этот мой любимый.

Мне приходится парковать машину в нескольких кварталах, поскольку улица перегорожена. Елена, похоже, не возражает против прогулки, она спешит вперед, стремясь погрузиться в толпу людей.

Уличные музыканты выступают по обе стороны улицы: фокусы, акробатика, глотание шпаги и фарсовые комедийные шоу. Елена, кажется, особенно заинтригована двумя девушками, которые изгибаются и балансируют в замысловатых позах, уложенные друг на друга.

— Они сильные, — одобрительно говорит она.

— Ты думаешь, что смогла бы это сделать? — я спрашиваю ее.

Она размышляет.

— Не без большой практики.

— Ты голодна? — я спрашиваю ее.

— Да, — она кивает.

Если она не была раньше, то станет, как только почувствует соблазнительный аромат грузовиков с едой, выстроившихся почти в миле вниз по Гранд-авеню. Я пытаюсь объяснить различные предложения, которые она раньше не видела, включая пироги в форме воронки, тако навахо, роллы с лобстерами, уличную кукурузу, сэндвичи с тушеной свининой, винные слякоти и пироги с вупи.

В конце концов, я покупаю дюжину разных вещей, чтобы мы могли попробовать, хотя Елена морщит нос при виде некоторых из них.

— Давай, — поддразниваю я ее. — Я знаю, что в России ты ела вещи и пострашнее этого.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. — Наша еда совершенно нормальная. Не все жареные и нанизанные на палочку!

— Если ты можешь есть рыбную икру и селедку, тебе, черт возьми, намного больше понравится чизкейк во фритюре, — говорю я ей.

— Я не люблю селедку, — признается Елена.

Она откусывает по крайней мере по одному кусочку от всего, даже от попперсов с халапеньо, завернутых в бекон, на которые она смотрела с особым подозрением.

Ей нравится уличная кукуруза, но не начос с грудинкой, которые она считает странными и жирными. Десерты нравятся практически все, особенно банан с подрумяненным маслом и круассан с нутеллой, который она уминает в три приема.

— Это очень хорошо, — говорит она. — Это могли бы продать в Москве.

— Я думаю, Екатерина Великая назначила бы меня наследником престола, если бы я сделал это для нее, — говорю я.

Елена фыркает, слизывая шоколад с большого пальца.

— Она бы, по крайней мере, подарила тебе дачу в Завидово.

— Я не знаю, что это такое, но звучит неплохо.

Пока мы исследуем маленькие киоски, полные украшений и сушеных трав, мыла ручной работы и свежего меда, Елена объясняет мне систему русских летних домиков, первоначально подаренных царем своей знати, затем захваченных во время русской революции, а теперь возрождающихся в виде современных особняков, построенных в сельской местности богатыми олигархами.

— У нас здесь тоже есть такие, — говорю я ей. — Мы называем их «домиками», даже если они массивные. И даже когда это совсем не похоже на кемпинг.

— Я не понимаю кемпинга, — говорит Елена. — Спать в жуках и грязи.

— Под звездами, — говорю я. — На свежем воздухе.

— С медведями.

— Я не знаю, почему я защищаю это, — смеюсь я. — Я никогда в жизни не был в походе.

Мы с Еленой улыбаемся друг другу, оживленные всеми окружающими нас людьми, хаосом зрелищ и звуков. Даже на фоне всего этого я хочу смотреть только на ее лицо. Чем больше людей окружает нас, тем больше она выделяется, как самое красивое создание, которое я когда-либо видел. Все головы поворачиваются, чтобы посмотреть на нее… не больше, чем на меня.

Мне нравится спорить с ней о кемпинге. Мне нравится говорить с ней о чем