Смена - Светлана Павлова

о чем говорить. То есть говорить-то на самом деле было много о чем, но никто не решался. Боялись разрушить держащееся на соплях перемирие. Мне было отчетливо видно, что за Люсиным пересказом институтских сплетен и праздной болтовней прятались главные смыслы. Просто она перестала видеть во мне конфидентку, и я платила ей взаимностью. Мы подсознательно избегали встреч тет-а-тет, все время разбавляя нас кем-то еще. Будто чужое общество не давало разговорам выйти на тонкий лед. В компании других тем временем все становилось совершенно иначе. С присоединением к нашему тандему другого человека Люся заметно веселела, бодрела. Она упоминала о фильмах и книгах, никогда не упоминаемых наедине. На вечеринках то и дело рассказывала истории, которые я слышала впервые. Или делилась мнением по разным вопросам – жарко, экспрессивно, короче говоря, так, что сразу был заметен Люсин к ним интерес, отчего-то демонстрируемый при всех, но не при мне. «Какие планы на майские?» – спрашивала я, а Люся в ответ лишь пожимала плечами и отвечала своей любимой фразой: «Ой, не знаю, не хочу коммититься». Стоит ли говорить, что, когда вопрос задавался кем угодно, кроме меня, она отрицала любое наличие планов и с готовностью пожарного срывалась в любые далекие дали.

В наших новых, мутировавших после ссоры отношениях Люсино мнение стало иметь для меня особый, космический характер. Обсессия ее личностью росла обратно пропорционально скукоживающейся уверенности в себе. Желание все о ней знать и не упускать ее из виду билось о страх услышать очередное подтверждение любого ее маломальского успеха. Рядовая пятерка, красивое селфи, вовремя произнесенная шутка и даже смешной, снискавший овацию эмодзи телеграмный стикер вызывали во мне страшную зависть и недовольство собой; мне казалось, что я постоянно проигрываю ей в каком-то соревновании, очевидно мною же и выдуманном.

Я продолжала держаться за свои обиды, а они – кирпич к кирпичу – выстраивались в огромную, глухую стену недоверия. Потому в то время любая мелочь имела для меня гигантское значение и выбивала из колеи. Мне без конца хотелось угадать ее настроение. Почему односложно отвечает мне, а в общих чатах строчит простыни текста? Почему над Настиной картинкой она посмеялась вот так —)))))))))))))))))))))), а над моей вот так —))? Почему длинно, но подозрительно быстро ответила на вопрос «как дела»? Явно переслала мне сообщение, написанное для кого-то другого.

Помню, как-то раз на истжуре наш декан объявлял оценки за курсовые – объявлял по алфавиту, от А до Я. На Люське он почему-то остановился, спросив:

– А кто у нас тут Лаврецкая?

– Я, – ответила Люся дрожащим голосом, явно предвкушая публичную порку за сорванный дедлайн.

– Хорошая фамилия для большого журналистского будущего, – сказал декан и продолжил зачитывать оценки.

Люська зарделась: она всю жизнь мечтала о славе и величии. Или хотя бы просто о признании. И, в отличие от меня, ни от кого этого не скрывала. Я, кажется, тогда даже позеленела от зависти. В тот момент у меня не было ни малейшего сомнения в том, что большая будущность в журналистике определяется именно звучной фамилией и ничем другим.

Однажды мне надоело. И я решила вопрос по-взрослому. То есть отключив ее появление в своих соцсетях. Удалила из упоминаний всех лент, прошла сложнейший квест «больше не показывать контент от этого пользователя» и сделала так, что вечно мерцающее окошечко Люсиных сторис для меня погасло. Иногда она набрасывалась на меня с расспросами: «Ты что, не смотрела мой эфир?! А почему ты не лайкнула мой последний пост?» На что я равнодушно пожимала плечами и говорила: «Я не сижу в соцсетях, там неинтересно». Врала, разумеется. Решение, задуманное с целью экономии эмоциональных ресурсов, в итоге не возымело никакого эффекта. Я продолжала ежедневно заходить на ее странички, боясь оставить след в виде нечаянного лайка, – короче, делала все то, что делают девчонки, когда сталкерят парней.

Дихотомия проявлялась и в том, что любые обновления в ее жизни навевали на меня тоску, а их отсутствие – тревогу. Все время казалось, что она занимается чем-то ужасно интересным и важным, но не рассказывает об этом мне. Когда в общий чат нашей комнаты Люся бросала что-то вроде: «Сегодня не ждите, буду поздно», меня раздирало от любопытства. Почему? С кем она? Что делает?

Я всегда с трепетом открывала ее сообщения, ожидая от них какого-то убийственного содержимого. И, едва завидев ее аватарку на экране, рвалась читать, как не рвалась в переписки с очередным кавалером. Наши беседы (надо сказать, с обеих сторон) нередко выглядели так:

«привет! пойдем сегодня поделаем такое-то?»

«не могу, я занята».

«чем?»

«кое-чем. неважно».

«)».

И каждый божий день я вела таблицу сравнений: в одной графе – я, в другой – она. Любое ее достижение, бившее прямиком в мой невроз, немедленно туда заносилось. Вот я, с невнятной водянистой внешностью, не вызывающая у прохожего ни малейшего внимания, напряжения взгляда или оборота вслед. Вот она, даже с грязной головой способная влюбить в себя весь трамвай. Вот я и мои осторожные, скучные пятерочные эссе, написанные по хорошему шаблону, увешанные цитатами, с выведенной в финале моралью и геометрической композицией, в которой, как и учили, словам тесно, а мыслям просторно. Вот она и ее бунтарские, амбициозные, невыверенные, щербатые, с заделом на гениальность, сданные сильно позже дедлайна. Люсины шутки тонули в залпах смеха, мои часто встречали деликатным покашливанием. Люся всегда все доводила до конца, через силу и ложась трупом, чем очень гордилась. Я постоянно начинала что-то новое и бросала, пасуя при малейшей трудности. Когда Люся влетала в вагон метро, оказавшийся пустым в час пик не по воле чуда, а по воле уснувшего там вонючего бомжа, она, не стесняясь, вставала и уходила в соседний. А я стеснялась и оставалась на месте, своим сидением показывая остальным пассажирам, мол, так и задумано. Люся моментально становилась своей в любой, даже самой снобской компании, мастерски мимикрируя. Даже случайно впечатавшись во входную дверь, обманутая кристальной прозрачностью стекла, она умела выйти из ситуации блистательно, сыронизировав над собой и тут же переведя разговор в другое русло. Я же все время отмалчивалась в ее тени и отвечала односложно, только когда обращались с вопросом непосредственно ко мне. Люся приходила в гости с большим опозданием, когда веселье уже хорошенько разошлось, и все равно умудрялась занять самое козырное место, подсаживаясь к самым интересным, красивым и ярким. Я всегда приезжала к оговоренному часу и оттого отбывала наказание начала вечеринки – из чувства долга и эмпатии к виновнику торжества. Люся тратила