Любовь & Война - Мелисса де ла Круз

– Ну-ну, мисс Элиза, не волнуйтесь, – успокоила ее Дот. – Бренди помогает вашей матери расслабиться и тем самым облегчает ей работу. К тому же мы с ней делали это столько раз, что сходу и не сосчитать.

– Я могу сосчитать, – заявила миссис Скайлер. – Мы делали это уже одиннадцать раз. Одиннадцать! И, даю вам слово, что ЭТОТ БУДЕТ ПОСЛЕДНИМ!

– Как бы то ни было, – продолжила Дот, – мы делали это так часто, что теперь можем перекинуться в картишки по ходу дела, и все равно все пройдет как по маслу.

– О! – выдохнула миссис Скайлер, передавая свою (пустую) рюмку Дот. – Секунду, пожалуйста. – Тут ее лицо искривила гримаса боли. Не мучительной боли, а такой, словно она ударила мизинец на ноге или страдает несварением в острой форме.

Конечно, Элиза слышала о трудностях деторождения и знала, что все это может быть довольно мучительным, но в целом представление о процессе у нее все еще было довольно расплывчатое. Поэтому ее встревожило нынешнее состояние матери.

– Дот, что происходит? Сделай что-нибудь!

Однако к тому времени, как она задала свой вопрос, лицо матери расслабилось, и она кивком попросила Дот снова наполнить ей рюмку.

– Что, мисс Элиза, разве вы не знаете, как это все происходит? Ничего страшного, это просто схватки.

– Схватки? – повторила Элиза, не представляя, что это значит. Все, что она смогла вспомнить, это лингвистическое значение термина.

В этот момент в дверь постучали, и в комнату скользнула Анжелика. Она заметно разрумянилась, но, несмотря на жару, накинула на плечи длинную светло-голубую шаль. В руках у нее был поднос с кофейником, полным горячего шоколада, и парой чашек, который она передала благодарной Дот.

– Простите, что не пришла раньше, матушка. Я навещала ван Аленов, и Кери – брат Лью – прибежал, чтобы позвать меня. Вы не поверите, но я только что проскакала три мили в мужском седле! Пронеслась галопом мимо старой миссис Вандермеер, которая чуть не упала в обморок!

Элиза внезапно вспомнила события полуторагодовой давности, когда она тоже скакала в мужском седле – с Алексом за спиной. Он помог ей выбраться из экипажа со сломанной осью и, для того чтобы помочь ей устроиться в седле и самому не утонуть в ярдах ткани, был вынужден оборвать часть ее юбок и подъюбников. Это был один из самых романтичных моментов их истории, впрочем, все, как и большая часть того, что происходило с ними в то время, когда зарождались их чувства, закончилось конфузом, основанным на недопонимании.

«Ну что ж, – подумала она, вспоминая ощущение сильного тела Алекса за спиной, – все хорошо, что хорошо кончается».

Она задумалась, где он может быть сейчас и думает ли он о ней, а затем приготовилась слушать неизбежные нотации матери за только что услышанный анекдот. Миссис Скайлер была неизменно строга в вопросах, касающихся приличного поведения ее дочерей на людях.

Но мать лишь пожала плечами.

– Неважно. У тебя теперь есть муж, и ты можешь не беспокоиться о репутации, не говоря уже о сохранении непорочности! К тому же первый ребенок миссис Вандермеер родился спустя шесть месяцев после свадьбы и весил десять фунтов, по-моему, даже с унцией!

Элиза чуть не зажала уши ладонями. Неужели ее мать действительно предположила, что миссис Вандермеер приняла участие в самом интимном брачном ритуале до того, как вышла замуж?

– М-мама, – запинаясь, обратилась она к Анжелике, – мама немного выпила.

– Я вижу, – сказала Анжелика, наполовину смеясь, наполовину удивляясь.

– Очевидно, это помогает маме расслабиться и, как ты выразилась, Дот? Облегчает ей работу.

– Определенно, – согласилась Анжелика.

Элиза не знала, что еще сказать.

– Эм, Дот мне только что объясняла, что такое схватки.

Анжелика нахмурилась.

– Ты про сражения отважных рыцарей?

Последовал взрыв смеха со стороны миссис Скайлер и Дот. Даже Элиза не смогла сдержать улыбку.

– Не совсем. Очевидно, это как-то связано с, эм, появлением ребенка из утробы матери.

– Именно! – подтвердила Дот. – Когда ребенок решает, что пришла пора появиться на свет, он очень нежно стучится в дверь, отделяющую его от мира. От этого мускулы, окружающие утробу, начинают сжиматься особым образом. Это немного похоже на то, как выжимают воду из полотенца. Вы беретесь за один конец и сжимаете полотенце, пока не доберетесь до другого. Так же сжимается и утроба. Сначала слегка, чтобы правильно разместить дитя, затем сильнее, чтобы вытолкнуть его на свет божий.

– А теперь один момент, в котором я не согласна с Дот, – вмешалась Кэтрин Скайлер. – Я не думаю, что ребенок сообщает матери, что ему пора родиться. Я считаю, что мать говорит ребенку, что ПОРА ВЫМЕТАТЬСЯ! – Последние слова миссис Скайлер адресовала прямо своему громадному животу, при этом голос ее, хоть и громкий, был наполнен смехом и нежностью.

И словно в ответ, ее лицо исказила очередная гримаса.

– Что это? – встревоженно спросила Анжелика, схватив Элизу за руку.

– Это и есть одна из схваток, – пояснила Элиза. – Это, кхм, нормально, и, как ты сама видишь, они не длятся долго.

– О, скоро они станут длиннее, – заметила Дот. – Между ними теперь проходит меньше времени.

– Да, теперь она полностью готова, – подтвердила миссис Скайлер, поглаживая живот. – Девочки, могу я предложить вам попросить одного из лакеев – хотя пусть это лучше будет одна из горничных – принести пару стульев, чтобы вы могли устроиться в стороне от этого зрелища. Некоторые тайны мать должна хранить от дочерей до конца.

– Я просто принесу их сама, – сказала Элиза.

– Захвати еще и рюмку, – попросила Анжелика. – Думаю, мне не помешает пропустить рюмочку вместе с мамой и Дот.

Элиза выбежала из комнаты. У орехового серванта в коридоре стояла пара легких плетеных стульев, и она быстро занесла их в комнату, а затем снова выбежала и схватила стакан для воды из того же серванта. Стакан мало походил размерами на дамскую рюмочку, но Элиза решила, что вряд ли кто-то будет следить за этикетом сегодня. К тому же она была почти уверена, что последует примеру Анжелики в плане «рюмочки».

Она поспешно вернулась в комнату, как раз в тот момент, когда мать снова скривилась от боли. Ее больше всего поразил контраст между судорожно сжатыми губами матери и ее спокойными, разве что чуть нетерпеливыми, глазами. Казалось, боль беспокоит ее меньше, чем затянутость этого действа, словно ей уже не терпелось вернуться к своим повседневным делам. Если бы речь шла о другой женщине, можно было бы сказать, что ей не терпится прижать