И было это так - Лена Буркова

Нет ничего хуже ясного и трезвого взора этого самого парня, его нерушимой рациональности, серьезности, благоразумности, его непридумывания сценариев и головокружительных поворотов сюжета.

Скажем, потому, что он не дает обещаний – ни другим, ни себе, не ласкает ни надеждой, ни верой, ни беседами о совместном быте, но привязывает неприкрытой нежностью, карамельным чизкейком и чаем с лимоном.

Это, кстати говоря, очень даже больно: находиться в подвешенном состоянии, в отношениях с тем, кто не лжет о будущем, хотя я бы послушала ложь о будущем, почему бы нам не взять да и не порадоваться?

Интересно, он все это понимает?

Эмоциональный интеллект у него, как у кирпичной Nokia 1100 – ни пробить, ни взломать, ни поставить трещину.

Нет, ничего он не понимает.

Нарисованная картина или ситуация (как лучше назвать?) весьма забавляет, если не быть ее участником, смотреть со стороны, чуть склонив наваристый котелок, прищуривая глазки и поджимая губы: один из нас стопроцентно обречен на проигрыш.

Он или я?

Я или он?

Мне кажется, что в конечном счете – умнейший всегда уязвимее.

Мне кажется, что все однокоренные к слову «ум» – вообще не про меня.

Песня

о предусмотрительном мозге, пытающемся даже во сне защитить свою хозяйку от потенциально неудачных отношений

Черно-белый сон, в котором ты кричал на меня, выпучив глаза, размахивая руками, брызжа слюной

(ты, никогда не поднимающий голос и руку в реальности),

оставил осадочек терпкий и ржавую крошку меж шейными позвонками:

«Я же говорил тебе! Говорил, черт возьми! Предупреждал заранее!»

Слова, как заточенные спицы в ребрах.

Говорил.

Предупреждал.

Заранее.

Я проснулась на рассвете, поежилась, натянула шерстяные носки на замерзшие пятки, укуталась в два одеяла – за мутным окном сплошь темень, ворчанье тяжелых ветвей и липкая морось.

Заранее.

Предупреждал.

Говорил.

Вздохнув вернувшейся в родное логово кошкой, я уткнулась в подушку лицом, свернулась калачиком, удушилась не рукою твоею, но сообщением:

«Если ты думаешь, что теряешь время – то беги от меня, не оглядываясь».

Говорил.

Предупреждал.

Заранее.

Смышленый и наивный в общем-то мальчик, ты никак не уловишь всю суть, глубину и глобальность проблемы: если бы я действительно умела думать – я бы сбежала давным-давно.

Песня

о неудавшейся попытке расставания с человеком, который впоследствии стал мужем

Спеть ли мне про цементную тишину, застывшую в вестибюле станции метро «Третьяковская»?

Спеть ли мне о том, как поезда проносятся мимо бесконечными, потрепанными, смазанными эшелонами, не уносящими меня в лучшие стороны, как все прежние и утекшие?

Спеть ли мне о том, как я отстранилась, посмотрела в глаза и сказала бесстрастно: «Однажды, в марте или апреле, я уйду от тебя, чтобы опередить твою неизбежную релокацию до того, как она станет мейнстримом, понимаешь меня, понимаешь?»

Спеть ли мне, прокричать ли мне, проплакать ли мне о том, как я была сбита не протестом, но тихим ответом, ожидаемым и все же горьким: «Ты мудрее меня и храбрее меня».

Спеть ли мне про цементную тишину, застывшую в вестибюле станции метро «Третьяковская»?

Мудрость моя и храбрость моя – два источника извечной печали.

Метро закрывается.

Пора уходить.

Неужели и эта станция промежуточная?

Песня

о том, как я проснулась зимним утром от будильника, разблокировала телефон, открыла телеграм, пришла в шоки больше не смогла из него выйти

Вытирать о дрожащее плечо слезы, закрывать пылающие уши руками, кольцами на средних пальцах вырывать себе волосы: за одно дрянное утро пробудилось, прорвалось и метастазировало слишком много ненависти вокруг.

Я устала.

Слышать о мерзких нацистах из уст расистов, не считающих себя расистами, поливающих грязью и стереотипами маленькие и большие народы, прославляя и чествуя себя на их фоне: слишком много ненависти вокруг.

Я устала.

Мир сходит с ума, плещется в неостывших гильзах, ныряет в крупные осколки, захлебывается ручными и информационными гранатами: слишком много ненависти вокруг.

Я устала.

Разрыв. Скользкая грань. Порог необъятного.

Каждый день после очередной ужасающей новости я ощущаю себя беспомощным ребенком, который всего лишь хочет заглянуть в соседний двор для того, чтобы сесть на качели, пообщаться с другими ребятами, поиграть в салочки, посоревноваться в классики, попинать футбольные мячики, покататься наперегонки на великах, не ощущая грозных взглядов наших так называемых отцов, показывающих кожаные ремни, отчитывающих за несхожее мнение, угрожающих темной, холодной, запертой комнаткой, внушающих от рассвета и до самого вечера, что «в соседнем дворе – сплошь отбитые бандиты, хулиганы, обормоты, не водись с ними, не дружи с ними, не строй им глазки, не делись бутербродами с колбасой и чаем в термосе, бей их, бей их, уничтожай их, иначе они первыми сбросят бомбы!».

Слишком много ненависти вокруг, мы плещемся в до сих пор неостывших гильзах, ныряем в крупные осколки, захлебываемся ручными и информационными гранатами.

Мы так устали.

Мы смертельно устали.

Мы всего лишь хотим дружить и общаться с другими ребятами.

Песня

на грани паники и нервного срыва

Сегодня я решила покрасить волосы, собрать небольшую котомку и покинуть измученный город скованной родины. Вы имеете полное право назвать это действо трусостью, оклевать меня, обозвать меня, но я бы предпочла окрестить эту фантасмагорию «Попыткой окончательно не сойти с ума» и «Надеждой для тех, кто утратил талант верить в светлое, справедливое и пушистое будущее».

Сервисы не работают.

Билеты разбираются втридорога.

Люди оглядываются по сторонам.

Дикие преемники жестокого прошлого кричат во все горло о том, что стране на хер не нужны хипстеры, прогеры и перебежчики, что стране на хер не нужны умники, писатели и интеллигенты, где-то и когда-то об этом уже кричали, точно кричали, будьте добры, напомните: стали ли мы резко процветать без них?

Каждый день запирают сотнями.

Блокируют источники.

Красят материю на плотные кляпы и крепкие чокеры.

Я работаю среди человеконенавистников, миронедолюбливателей, планеторазрушителей, упивающихся силой и слабоумием, клеящих наклейки на лобовое и заднее, на нос, на рот, на глаза, на сердце, на душу, символы чудотворных миссий где-то и когда-то уже использовались, точно использовались, мне кажется, что символы – это попытка облагородить и украсить серебряной мишурой большую кучу свежего дерьма.

Как смели мы надеяться,

что наше поколение будет удачливее,

чем предыдущие?

Песня

о том, как я пытаюсь отстраниться от пугающей реальности с помощью новых стран и впечатлений

Просыпаясь, не понимаю, где я.

Город сменяется городом, самолеты, поезда, автобусы, минивэны, километры и километры новых