Грешник - Матильда Мартел

Когда ее дрожь утихает, я возвышаюсь над ней, все еще одетый в свою церковную рубашку с тугим воротничком на шее. Контраст моего религиозного одеяния с ее обнаженной уязвимостью разжигает во мне что-то первобытное. Я устраиваюсь между ее ног, головка моего члена прижимается к ее входу, скользкому и набухшему от моего внимания.

— Посмотри на меня, — приказываю я, удивляясь властности в своем голосе. — Я хочу видеть твои глаза, когда я буду внутри тебя.

Ее карие глаза встречаются с моими, зрачки расширены от желания. Я толкаюсь вперед одним мощным ударом, погружаясь по самую рукоять. Ощущение ошеломляющее — плотный, влажный жар окутывает меня полностью. Мы оба вскрикиваем, звук эхом отдается в маленькой комнате.

— Господи, — богохульствую я, мои бедра начинают убойный ритм. Каждый толчок — это признание, каждое отступление — покаяние, которое никогда не будет завершено.

Ногти Катерины царапают мою спину, оставляя жгучие следы, которые я буду носить как стигматы завтра. — Сильнее, — требует она, ее голос хриплый от желания. — Позволь мне почувствовать тебя.

Я сжимаю ее бедра с силой, причиняющей боль, слегка приподнимая ее, чтобы изменить угол наклона. Мои толчки становятся яростными, каркас кровати протестующе скрипит под нами. Серебряный крестик, свисающий с моей шеи, раскачивается между нами, время от времени задевая ее грудь, отмечая ее своим прохладным прикосновением.

— Ты моя, — рычу я, слова вырываются откуда-то из глубины и первобытности внутри меня. — Скажи это.

— Я твоя, — выдыхает она, не сводя с меня глаз. — Телом и душой. Навсегда.

Я протягиваю руку между нами, мой большой палец находит ее набухший клитор, обводя его в такт моим толчкам. Ее внутренние стенки сжимаются вокруг меня, втягивая меня глубже. Удовольствие мучительное, граничащее с болью — подходящее наказание за мой проступок.

— И я твой, — признаюсь я, мой ритм сбивается, когда я чувствую, как нарастает освобождение. — Боже, помоги мне, я принадлежу тебе больше, чем когда-либо принадлежал Ему.

Ее захлестывает второй оргазм, ее тело сотрясается в конвульсиях вокруг меня, доя меня ритмичными импульсами. Вид ее — запрокинутой головы, обнаженного горла, приоткрытых в экстазе губ толкает меня через край. Я толкаюсь еще раз, полностью погружаясь в нее, изливаясь внутрь, мое зрение расплывается по краям, хриплый крик вырывается из моего горла.

На мгновение время останавливается. Мы остаемся соединенными, тяжело дышащие, скользкие от пота тела прижаты друг к другу, моя церковная рубашка теперь влажная и прилипает к коже. Свечи сгорели тише, отбрасывая более длинные тени на стены моей скромной комнаты.

Я падаю рядом с ней, прижимая ее к своей груди. Ее сердцебиение гремит рядом с моим, постепенно замедляясь по мере того, как наше дыхание выравнивается. Снаружи снова звонят церковные колокола, отмечая течение времени в мире, который кажется далеким и нереальным по сравнению со вселенной, заключенной в этих четырех стенах.

— Что теперь будет? — Шепчет Катерина, ее пальцы рисуют узоры на моей груди.

Я прижимаюсь губами к ее лбу, ощущая вкус соли и чего-то, присущего только ей. — Я не знаю, — признаюсь я, тяжесть реальности начинает снова ложиться на мои плечи. — Но я не могу вернуться к тому, кем я был до тебя.

Она приподнимается на локте, глядя на меня сверху вниз своими карими глазами, которые видят сквозь любую защиту, которую я построил. — Ты жалеешь об этом?

Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее лица, запоминая контуры кончиками пальцев. — Единственное, о чем я сожалею, — это о том, что я так долго ждал, чтобы узнать, что значит по-настоящему поклоняться.

Впоследствии, когда наше дыхание замедляется и реальность начинает возвращаться, я знаю, что из этой пропасти нет возврата. Мы прыгнули, и теперь мы должны научиться летать.

— Мы не можем здесь оставаться, — говорю я, прижимаясь губами к ее лбу. — Твой отец...

— Убьет тебя, — заканчивает она, и грубая правда повисает между нами.

Я тянусь за телефоном, набирая единственный номер, которому могу доверять. Лука отвечает после первого же гудка, как будто он ждал моего звонка.

— Пора, — просто говорю я.

Час спустя Лука стоит в моей комнате, из-за его внушительной фигуры комната кажется меньше. Он протягивает мне толстый конверт с наличными и связку ключей.

— Домик в горах, — объясняет он. — Удаленный. Снабжен всем необходимым. Машина невзрачная, припаркована в двух кварталах отсюда. — Он делает паузу, пристально глядя на меня своими проницательными зелеными глазами. — Ты понимаешь, что делаешь, Нико? Ты поджигаешь фитиль, который невозможно потушить.

— Я знаю, — отвечаю я, засовывая конверт во внутренний карман куртки.

Лука вздыхает, сжимая мое плечо. — Я помогу, чем смогу. Но будь осторожен, мой друг. Любовь делает мужчин слепыми, а ты не можешь позволить себе слепоту сейчас.

Мы проезжаем небольшое расстояние до квартиры Катерины, паркуясь на безопасном расстоянии. Она проскальзывает внутрь, пока я жду у ее входной двери, сердце у меня подпрыгивает к горлу, когда я представляю, как люди ее отца обнаруживают нас. Когда она возвращается, у нее с собой только небольшой рюкзак и сумка.

— Все, что я не могла оставить позади, — объясняет она, ее глаза блестят от страха и восторга. — Письма от моей матери. Несколько фотографий. Одежда, туалетные принадлежности и книга, которую ты мне дал.

— Ты уверена, что сможешь оставить свою семью? — Спрашиваю я.

— Я всю свою жизнь прожила в позолоченной клетке, — говорит она. — Была дочерью своего отца, и только. Это первый раз, когда я выбираю свой собственный путь.

Я беру ее за руку, чувствуя тяжесть ее доверия, грандиозность того, что мы сделали. Впереди ждет неопределенность, опасность и гнев могущественных людей. Но рядом со мной сидит женщина, которую я люблю, и пока этого достаточно, чтобы продолжать ехать в сгущающейся темноте.

Глава 16

Катерина

Маленький камешек моих четок впивается в ладонь, когда я кладу их в карман, — единственный якорь в мире, внезапно вышедшем из-под контроля.

Сумерки опускаются на Бруклин, как саван, окрашивая узкий переулок в фиолетовые и серые тона. Рука Отца Нико на моем плече ощущается одновременно защищающей и отчаянной, когда мы проскальзываем через заднюю дверь дома священника. Моя маленькая сумка, в которой все, что я смогла схватить за пять безумных минут, кажется одновременно и легкой, и тяжелой.

— Лука прямо за углом, — шепчет Нико, его теплое дыхание касается моего уха. — Не поднимай голову.

Я киваю, не в силах обрести дар речи. Свобода кажется такой близкой, что я почти ощущаю ее