Духи на двоих - Александра Ветрова

Я не знала, что сказать. Моя мать — женщина, которая всегда считала, что я делаю неправильный выбор. Которая сказала про Арсения «он сумасшедший». Которая обрадовалась, когда я вышла за Павла.

— Она приедет? — спросила я.

— Да. Во вторник вечером.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Нет. — Он усмехнулся. — Но я хочу, чтобы у тебя не осталось сожалений. Чтобы ты знала: я готов принять любую твою семью. Даже ту, которая меня не принимает.

Я обняла его. Крепко, до хруста в рёбрах.

— Ты слишком хорош для меня, — прошептала я.

— А для меня ты — слишком живая. Это страшно. Но я люблю страх. Он напоминает, что мы не боги.

Мы лежали в постели до десяти утра. Смотрели, как солнце поднимается выше, заливает комнату жёлтым, почти весенним светом. За окном чирикали воробьи — январь, а они уже проснулись, почуяв тепло.

— Арсений, — сказала я.

— М?

— Я хочу, чтобы ты знал. Если я когда-нибудь усомнюсь — не дай мне уйти. Без борьбы.

— Я не буду бороться. Я буду ждать. Это мой способ.

— А если я не вернусь?

— Вернёшься. Ты всегда возвращаешься. Просто теперь это будет быстрее. Я надеюсь.

Я закрыла глаза.

Внутри — не пустота. Не боль. Не страх.

Что-то новое. Тёплое. Как будто в груди зажгли свечу и поставили её на подоконник — на тот случай, если я заблужусь в потёмках.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я люблю тебя, Аня. — Он поцеловал мои закрытые веки. — Я любил тебя, когда ты была девчонкой в жёлтом платье. Люблю сейчас, когда ты — женщина с сединой и шрамами. И буду любить, когда ты станешь старухой с клюкой и вставной челюстью.

— Романтик.

— Реалист. Я просто вижу насквозь. И знаю, что под всей этой болью — ты. Та самая. Которая не побоялась уйти от мужа, найти меня и сказать: «Я вернулась».

— Я не говорила «я вернулась». Я просто приехала.

— Разве это не одно и то же?

Я не ответила.

Потому что он был прав. Иногда возвращение не требует слов. Иногда достаточно просто приехать в дом, где тебя ждали десять лет, разуться на пороге и сказать: «Можно я останусь?»

Он сказал: «Можно».

Я осталась.

Навсегда.

Или до тех пор, пока сердце стучит.

А оно стучало.

Громко, радостно, как в двадцать три — на той крыше, под «Portishead», когда он взял меня за руку и сказал: «Ты похожа на светофор».

Я была светофором.

Красный — стой. Зелёный — иди. Жёлтый — подожди.

Он ждал.

Дождался.

И теперь, через три дня, я надену белое платье — не такое узкое, как в прошлый раз, а свободное, лёгкое, чтобы дышать. Мы пойдём в ЗАГС без оркестра и ста гостей. Только мать, которая наконец-то увидит, что я сделала правильный выбор. Да Лена — я оставила её в списке. Не для мести. Для прощения.

Я ещё не простила. Но через три дня — возможно.

Или через год.

Или никогда.

Но дверь открыта. Для всех, кто хочет войти.

Арсений открыл дверь.

Я вошла.

И теперь мы вместе смотрим на рассвет, целуемся, пьём кофе и делаем завтрак.

В доме, который стал моим.

ЧАСТЬ 4. СВАДЬБА, КОТОРОЙ НЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ

Глава 16. Свадебный день

Я проснулась от того, что за окном пели птицы.

Третье февраля. Воскресенье. За сорок восемь часов до этого я была женой Павла. Теперь я стояла босиком на холодном полу, смотрела на белое платье, висящее на дверце шкафа, и не верила.

— Ты дрожишь, — сказал Арсений из постели.

— Холодно.

— Врёшь.

— Нервничаю.

Он сел. Сонный, растрёпанный, в полосатой пижаме, которую я купила ему вчера в городе — синенькую, смешную, с утками. Он сказал: «Я не буду это носить». Надел сразу же.

— Иди сюда, — позвал он.

Я подошла. Он посадил меня к себе на колени, обнял, уткнулся носом в плечо.

— Пахнешь страхом, — сказал он.

— Это гель для душа.

— Нет. Это страх. Я его чую за версту. Боишься, что я не приду?

— Боюсь, что приду не я.

Он отстранился. Посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом.

— Аня. За три дня до свадьбы ты можешь уйти. За час до свадьбы можешь уйти. За минуту до. Алтарь ещё никого не убил. Только люди убивают.

— Я не уйду.

— Тогда чего ты боишься?

Я подумала.

— Что мать скажет что-то, что меня сломает. Что Лена устроит сцену. Что Павел придёт с пистолетом. Что я порежусь о торт и умру от потери крови. Что это всё — ошибка, а я слишком стара, чтобы ошибаться снова.

Арсений слушал. Не перебивал. Не говорил «глупости». Просто слушал. Потом сказал:

— Мать скажет что-то — я отвечу. Лена устроит сцену — мы её выведем. Павел придёт с пистолетом — я закрою тебя собой. Ты порежешься о торт — я буду зализывать твои раны. А если это ошибка — мы признаем её вместе и начнём сначала. Я не боюсь ошибаться. Я боюсь не пытаться.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Нет. Я всегда говорю, что думаю. Это разные вещи.

Я поцеловала его. В уголок губ, в щетину, в родинку под левым ухом — ту самую, которую запомнила двенадцать лет назад.

— С тобой я ничего не боюсь, — сказала я.

— Врёшь. Но мне нравится.

Он пошёл готовить завтрак, а я осталась в спальне. Надела платье — белое, простое, длиной чуть ниже колена, с кружевными рукавами, которые закрывали шрамы на предплечьях. Не фата — венок из сухоцветов, который Арсений собрал летом и сохранил для этого дня.

Я смотрела в зеркало.

Тридцать пять лет. Седина на висках. Морщины вокруг глаз — от бессонных ночей. Тело, которое помнило двух нерождённых дочерей. И глаза — спокойные, ясные, без той паники, что жила в них одиннадцать лет.

— Ты красивая, — сказала мать из дверного проёма.

Я не слышала, как она пришла.

Валентина Петровна стояла в пальто, с чемоданом в руке — маленькая, сухонькая, с идеальной укладкой и вечным выражением недовольства на лице. Но сейчас она смотрела на меня по-другому. Как будто в первый раз.

— Мам, ты приехала.

— Ты же звала.

— Я думала, ты откажешься.

— Думала? — Она поставила чемодан. Подошла ближе. Коснулась кружева на моём рукаве. — Я была дурой, Аня. Я думала, что безопасность — это главное. Что надёжный муж,