Летняя королева - Элизабет Чедвик

Алиенора начала сожалеть, что позволила Сугерию воспользоваться кубком как сосудом, – от вида вина ее чуть не выворачивало. А еще она страдала от духоты, будто толпа поглощала весь воздух. И стены давили, и бывшие короли Франции словно смотрели на нее с неодобрением сквозь каменные гробницы, в которых они сейчас разлагались.

Петронилла тронула ее за руку:

– Сестра!

Алиенора поймала ее встревоженный взгляд и, перебирая четки, покачала головой. Рта открыть она не посмела, чтобы не срыгнуть, и покинуть службу тоже не могла, поскольку тотчас поползут слухи: мол, королева ненабожна, непочтительна и чуть ли не еретичка. Она властительница Франции и должна выполнять свой долг любой ценой. Закрыв глаза, медленно и глубоко дыша, она заставила себя терпеть, а время едва ползло, как горячий воск по тающей свече.

Когда служба в конце концов завершилась, паства покинула церковь торжественной процессией вслед за огромным, усыпанным драгоценными камнями крестом на высоком позолоченном шесте, который нес в руках Сугерий, облаченный в белую сутану, отливавшую серебром. Алиенора сосредоточенно ставила одну ногу перед другой. Еще немного, еще один шаг.

Перед церковью какой-то человек из толпы бросился к ее ногам и поцеловал край одежды.

– Мадам! Смилуйтесь, народ Пуатье молит о вашем заступничестве. Я принес тяжкую весть!

Охранники схватили его, и пока он вырывался из их железной хватки, Алиенора узнала в нем конюха из дворца Пуатье: он иногда развозил письма по поручению ее отца.

– Я знаю этого человека. Отпустите его, – приказала она. – Что за весть? Рассказывай!

Охранники швырнули конюха обратно к ее ногам и наставили на него копья.

– Мадам, король занял Пуатье и наказал людей штрафами и тюрьмой. Он приказал всем горожанам и господам отдать детей. Говорит, что заберет их с собой во Францию и распределит по своим замкам, чтобы иметь гарантию верности их родителей. – Косясь на охранников, конюх достал из сумки стопку документов с печатями, болтавшимися на цветных шнурках. – Люди взывают к вашему милосердию и умоляют вмешаться. Они опасаются, что никогда не увидят своих сыновей и дочерей. Бог свидетель, мадам, некоторые из них еще совсем младенцы.

Алиенора почувствовала вкус желчи и сглотнула.

– Эти люди пытались сбросить меня с трона, а теперь просят о милосердии? – Она скривила губы. – На что они рассчитывали?

– Мадам! – Рядом с ней возник Сугерий в блестящем одеянии.

– Король взял заложников в Пуатье. – Алиенора показала аббату письма, чувствуя, что в утробе все бурлит, как в горячем котле. – Они заслуживают наказания за бунт, но такие действия лишь раздуют пламя. Я должна туда поехать. Эти люди принадлежат мне.

Сугерий взял письма и быстро просмотрел.

– Да, правда. Я разделяю ваше беспокойство, но вам нельзя отправляться в Пуатье. Смею ли я предложить… – Он не договорил, озабоченно глядя на нее.

Алиенору окатило холодным потом. Петронилла схватила ее за руку и звонко вскрикнула. Вокруг толпились люди, так что уже невозможно было дышать, и колени Алиеноры подогнулись. Она почти не сознавала, как ее внесли обратно в церковь и положили на гору накидок. Однако она почувствовала запах ладана, услышала пение монахов, а перед глазами у нее возник образ высоко поднятого хрустального кубка, в котором плескалась кроваво-красная жидкость.

Ее отнесли в замок в обитом паланкине и послали за лекарями, но к этому времени матка уже начала сокращаться, и вскоре она потеряла ребенка в потоках крови и комковатой массы. Аделаида пыталась выставить Петрониллу из комнаты, но та отказалась уйти, оставаясь рядом с сестрой и держа ее за руку, пока повитухи убирали сгустки крови и мертвый плод величиной с ладонь. Аделаида по-деловому распоряжалась, но при этом ясно давала понять и поджатыми губами, и жестами, что во всем винит Алиенору.

– Сугерий поедет в Пуатье, чтобы поговорить с Людовиком, – резко произнесла она. – Людовик будет разочарован новостью, как будто мало с него твоих беспокойных вассалов.

– В таком случае ему, видимо, не следовало жениться на мне, – пробормотала Алиенора и повернулась лицом к стене, не желая разговаривать с Аделаидой.

Она была так огорчена и слаба после потери крови, что не нашла сил спорить.

Рауль де Вермандуа взглянул на дрожащую Петрониллу, которая появилась из спальни Алиеноры с заплаканным лицом. Он пришел лично выяснить, как дела у молодой королевы, а не послал слугу: от того могли отмахнуться и отправить восвояси ни с чем.

– Дитя мое, – ласково заговорил он, – что случилось?

Петронилла покачала головой.

– Алиенора потеряла ребенка, – срывающимся голосом сообщила она. – Это было ужасно, и старая ведьма так с ней жестока.

– Ты имеешь в виду королеву Аделаиду?

Петронилла взглянула на него сквозь слезы:

– Я ее ненавижу.

Де Вермандуа погрозил ей пальцем.

– Так говорить неосмотрительно, – предостерег он девочку, переваривая новость о выкидыше. – Она всем сердцем заботится о благополучии твоей сестры.

– Нет у нее никакого сердца, – возразила Петронилла, шмыгая носом.

– Даже если королева Аделаида не согласна с твоей сестрой по каким-то вопросам, она сделает все, чтобы помочь ей восстановить силы, потому что это и в ее интересах. – Рауль обнял Петрониллу за худенькие плечи. – Тебе следует соблюдать осторожность. Мне ты можешь говорить все, я никому не скажу, но другим доверять нельзя, иначе быть беде. Полно, doucette, вытрем слезки. – Он осторожно промокнул ей лицо мягким рукавом своей рубашки и пощекотал под подбородком, пока она не улыбнулась.

– Мне нужно обратно к сестре, – сказала Петронилла. – Я не хотела, чтобы она проснулась и увидела меня в слезах. – У нее опять задрожал подбородок. – Кроме нее, у меня никого нет.

– Дитя мое, – Рауль осторожно провел по ее лицу указательным пальцем, – ты не одна, никогда так не думай. Можешь приходить ко мне с любой проблемой.

– Благодарю, сир. – Петронилла потупилась.

Рауль смотрел ей вслед, когда она пошла обратно в спальню, и его охватил странный приступ нежности. При дворе он пользовался репутацией дамского угодника. Иногда дело заходило дальше взглядов и болтовни, и на его счету уже было несколько побед – вполне достаточно, чтобы дядя его жены, ханжа Тибо из Шампани, по привычке кривя губы, называл его потаскуном. Быть может, он и потаскун, но вполне безобидный; это было в его характере, точно так же как вечное недовольство Тибо и религиозность Людовика. Петронилла была слишком юной, чтобы пользоваться особым его вниманием. Он испытывал к ней добродушное сочувствие, не больше, но в то же время его хищные инстинкты распознали в ней потенциал. В не столь отдаленном будущем она обещала расцвести в прекрасную молодую женщину, желанную по многим причинам. Тот, кому Петронилла достанется в жены, будет щедро благословлен.