Двойная жизнь - Олег Рой

– Говорила, работа какая-то замороченная на тебя свалилась, а на самом деле как будто не в командировку уматывала, а в отпуск. Поправилась вроде… Ну, в смысле, похорошела, расцвела.

Ага, расцвела! Поправилась «вроде»! А что грудь на два размера больше стала, это мы в упор замечать не желаем. А, мужики есть мужики!

Ладно, Полина, будет тебе папашка. А уж что сам он на это скажет, не наши проблемы. Хоть наплюет, хоть терзаться станет – его личное дело. Претензий к нему никаких. Ни граммулечки. Она, Ирен, теперь самостоятельная женщина. И не бедная, подачек не требуется. Просто сердце радуется, насколько не бедная. Хотя какой ценой дались и состоятельность, и статус – ох, лучше не вспоминать.

Звали ее – о чем сегодня уже никто-никтошеньки не знает, не помнит, – Люся. И мало того, фамилия – страшно сказать – Люлькина. Лю-лю, короче говоря. Так ее, кстати, и в школе дразнили – Лю-лю. А то и вовсе – Тю-лю-лю. Вот скажите, можно сделать карьеру, именуясь Люся Люлькина? Пухленький поросеночек с носиком-кнопкой. Собственно, такой она и была. Пухленькая – потому что дома были сплошные макароны да картошка. Родителей не интересовало ничего, кроме «разговоров» за бутылкой, заканчивавшихся «аргументами» вполне физическими: отец в молодости вроде бы занимался боксом и спьяну об этом вспоминал, а мать… ну… она вполне стоила своего благоверного. Два сапога пара и оба левые, короче говоря.

Вылезти из этого болота, из мелкого подмосковного поселка, где пили и дрались все, а матом «не ругались, а разговаривали», было самым страстным, самым мучительным желанием, сколько она себя помнила.

Правду говорят: все, что делается, – к лучшему, хотя и худшим из всех возможных способов. Поселковый быт научил ее виртуозно «разговаривать матом» и не теряться ни в каких ситуациях, рассчитывать только на себя и ни в коем случае не унывать: опустишь руки – забьют насмерть. И ловить любые шансы. Даже те, которые вовсе не выглядят «шансами».

Аккурат перед выпускными экзаменами отец во время очередного домашнего скандала сломал ей нос. Дикая боль, кровь, «Скорая», вызванная сердобольной соседкой (родители продолжали выяснять отношения, не обращая внимания на то, что с дочерью), больница. Молодой хирург… нет, не хирург – ангел небесный, честное слово! Он должен был после осмотра наложить какую-то там повязку – и все, сломанный нос, заживает более-менее сам по себе. А этот ангел проговорил с ней часа два и, написав в истории болезни что-то такое про восстановление разбитой носовой перегородки, назначил операцию. Пожалел девочку, у которой «знаете, при вашей тонкокостности и высоких скулах эта кнопка – как с другого лица». Он, разумеется, не имел права делать ринопластику – но сделал. Ангел, чего уж там.

Кстати, насчет «как с другого лица» он был где-то прав: более несхожих внешне людей, чем тощий, как кроссворд по вертикали, отец и по-поросячьи кругленькая (вот откуда носик-кнопка!) мать найти было трудно.

Аттестат она получала еще с повязкой через пол-лица. А во время вступительных ее уже и родная мать не узнала бы: новый «греческий» нос изменил ее радикально, да и пухлость от всех этих нервов, больниц и экзаменов куда-то подевалась (пятнадцать килограммов за два месяца – спроси меня как, усмехалась она про себя).

На журфаке она отучилась целый курс, пока не поняла – не потянет. Ближнему Подмосковью общагу не давали, на съем не было денег, а дворничать ради служебного жилья… ну, она дворничала, пока сил хватало…

После первого курса ушла в «свободное плавание» – уже как Ирен Грейс. Районные многотиражки, отделы писем центральных газет, приемные редакторов… Писала она отлично – остро, тонко, вкусно, а главное – обладала тем, без чего не получится журналист. Чутьем.

Ирен работала – нет, она пахала как проклятая, как полсотни негров на хлопковой плантации. Выискивала, уточняла, выясняла (в доинтернетовскую эпоху это требовало всех двенадцати подвигов Геракла) и – шлифовала, шлифовала, шлифовала, превращая даже крошечный репортажик об аварийном состоянии асфальта на двадцать восьмой улице Строителей в подлинный шедевр. Зарабатывала имя.

И опять искала очередной «гвоздь». В девяностые самыми горячими темами были, разумеется, криминальные. Страшно было? Не то слово. Тем более когда появилась Полина. Ох, действительно, лучше не вспоминать. Чего только не было в ее гонке за именем. Даже в живых пару раз удавалось остаться чистым везением, практически чудом. Как тогда, когда она, уже признанный мастер «журналистского расследования», накопала тонну «всякого» на парочку депутатов и еще нескольких, гм, чиновников. За которыми, как выяснилось, стояла пермская ОПГ – борзые до неприличия ребятки настроились подгрести под себя как минимум четверть Питера. Это сейчас она почти стопроцентно переключилась на «звездные» скандалы – денег практически столько же, а опасности куда меньше, – а тогда, создавая себе имя, лезла куда ни попадя. К счастью Ирен, на героическом пути самоуверенных от молодости пермских бандитов внезапно нарисовались конкуренты с солнечного Кавказа, чьи покровители оказались круче. Процесс был громкий, закатали пермяков по полной программе, вместе с верхушкой, и депутатская неприкосновенность не спасла. А то была бы сейчас Полина круглой – про отца-то ей кто бы сказал? – сиротой. Впрочем, что было – то прошло. Несколько раз, оценив ее мастерство и хватку, ей предлагали стать главным редактором (и отнюдь не в «средненьких» изданиях), но Ирен предпочла остаться «вольным стрелком». Нет уж, говорила она, капитанствовать – не мое дело, капитан отвечает за все ошибки экипажа, я уж лучше буду отвечать только за себя (и за Полину, добавляла она мысленно).

Надеялась ли Ирен, что Денис, узнав о дочери, дрогнет? Что начнутся какие-то перемены, что-то случится. И надо ли ей, чтобы что-то «случилось»? Она всю жизнь прожила одна – сама. И – начинать строить что-то вдвоем? Перешагнув через семью Дениса, через жену, через сына, они с ее Полинкой практически ровесники… Впрочем, не это пугало. Да и вообще – не пугало. Ирен давным-давно перестала чего бы то ни было бояться. Но так же давным-давно она выучилась быть честной перед собственной душой, перед собственным сердцем. И именно поэтому понимала: Денис – герой не ее романа. Друг – да, в бой она за него пойдет – да, но – любовь? Нет. Пугало лишь – вдруг он сам, узнав о Полине, решит, что Ирен – это любовь его жизни? Мужчины иногда бывают такими сентиментальными, так их романтика кружит, что соображать перестают. Впрочем, вряд ли. Если вдруг такое и случится, уж как-нибудь она с ситуацией сумеет справиться, не впервой, не бином Ньютона. Хотя, конечно, приятного мало.

Ирен гнала от себя эти мысли, но и не думать не могла. Потому что было еще кое-что, кроме «сериальных сцен», ради чего ей нужно было поговорить с Денисом. И не в Москве, там всё на бегу и у всех на виду. А вот в Лондоне – самое то. И лишнего пригляду нет, и поговорить можно основательно. Потому что слишком много всего накопилось. И если бы только личного.

Неожиданно позвонил адвокат Дениса, старый мудрый Керимов, с которым Ирен была знакома по нескольким скандальным судебным процессам. Оказалось, однако, что он знает о ней куда больше, чем полагалось бы по шапочному знакомству.